Кровь на обоях

Тишина в доме была звенящей, предгрозовой. Лиф стояла посреди своей комнаты, пальцы судорожно сжимали края черного свитера. Она только что вернулась из школы, где Ди прошел мимо, не удостоив ее взглядом. Но в кармане джинс жгло телефон. Сообщение, полученное минуту назад: > «Заброшка на ул. Металлургов, цех №3. 18:00. Принеси свое «искусство». Покажи вживую.» Сердце колотилось, смешивая страх и лихорадочное ожидание. Показать ему. Вживую. Порезы, кровь, свою боль – не через экран, а в реальности. Мысль была одновременно унизительной и невероятно возбуждающей. Он хотел этого. Он требовал. Но прежде чем готовиться к встрече, нужно было пережить вечерний ад. Шаги в коридоре – тяжелые, неуверенные. Запах перегара, въевшийся в одежду и поры, предшествовал ему, как зловещий шлейф. Отец. — Лифффка! – его голос, хриплый и громкий, прокатился по квартире. – Где моя закусь?! Где, спрашиваю?! Лиф замерла, стараясь дышать тише. Бесполезно. Дверь в ее комнату распахнулась с такой силой, что ручка врезалась в штукатурку, оставив свежую вмятину рядом с другими. Он стоял на пороге, огромный, заплывший, с мутными глазами и багровым лицом. Его взгляд, тупой и агрессивный, скользнул по ней. — Ты че, глухая?! – он шагнул внутрь. Запах алкоголя и немытого тела ударил в нос. – Я тебе сказал – закусь! Хлеб с салом! Быстро! — Пап, я... я не знала, что ты сегодня... – начала она, голос дрожал. — Не знала?! – Он захохотал, звук был похож на лай больной собаки. – Я тебе что, не хозяин в этом доме?! Кормить меня должна! Мать твоя, стерва, опять с мужиками шляется, а ты... – Он внезапно замолчал, его глаза сузились, уловив движение ее руки. Она машинально поправила напульсник, прикрывая свежий порез от вчерашнего «перформанса» для Ди. – Что это? Опять свои дурацкие царапины? Надоели уже твои истерики! Идиоты! Все идиоты! Он рванулся вперед. Лиф инстинктивно отпрянула, но было поздно. Его толстая, потная лапа вцепилась ей в запястье. Больно. Кости хрустнули. Он дернул ее к себе. — Покажи! – прошипел он, пытаясь стащить напульсник. – Че прячешь, дрянь?! Наркотики колоться начала?! — Нет! Пап, отпусти! – она вырывалась, паника сжимала горло. – Это просто... царапина! — Врешь! Все вы врете! – Он рванул напульсник. Кожаная полоска лопнула. Свежие, еще розовые порезы на запястье обнажились. Отец замер, его мутный взгляд скользнул по ним. На лице появилось не понимание, а омерзение. – Фу! Уродка! Больная на голову! Кому ты такая сдалась?! Кто на тебя, заморенную, посмотрит?! Кормить тебя – деньги на ветер! Он оттолкнул ее с такой силой, что она ударилась спиной о край стола. Боль пронзила поясницу. Она едва удержалась на ногах. Отец плюнул на пол рядом с ее ногами. — Жри! – он бросил на кровать пачку дешевых макарон. – И чтоб к моему возвращению ужин был! А то хуже будет! Он развернулся и тяжело зашагал в свою комнату. Скоро оттуда донесся храп и запах свежей водки. Лиф стояла, дрожа всем телом. Боль в спине, боль в запястье. Стыд. Унижение. Пустота. Она подняла разорванный напульсник. Ее защита разрушена. Отцом. Взгляд упал на макароны. Ужин. Приказ. Угроза. Рпп зашевелился внутри, как живой червь. Калории. Углеводы. Отвратительно. Она схватила пачку, понесла на кухню. Поставила воду. Автоматически. Мысли пульсировали: «Кто на тебя посмотрит? Уродка. Больная.» Голос отца сливался с голосом ее собственной ненависти. Когда макароны сварились, она слила воду. Горячий пар обжег лицо. Она высыпала их в тарелку. Запах крахмала вызвал спазм тошноты. «Кормить тебя – деньги на ветер.» Она взяла тарелку... и высыпала содержимое в мусорное ведро. Сверху придавила грязной тряпкой. Победа. Горькая, пустая. На весах завтра будет меньше. Но сейчас... сейчас нужно было готовиться к Ди. К его взгляду. Она надела самое мрачное: черные рваные колготки, короткую кожаную юбку, сетчатую водолазку, сквозь ячейки которой угадывались контуры ребер и края старого бюстгальтера. Наручники заменила широким черным скотчем, грубо замотанным вокруг запястий – и чтобы скрыть порезы, и как новый, более жесткий символ контроля. Макияж – еще гуще: черная помада, густая подводка, превращающая глаза в дыры во тьме. Она взяла маленький складной нож – подарок того самого бывшего, который когда-то казался «опасным». Теперь он был просто инструментом. Заброшенный цех был царством разрушения и тлена. Гигантские ржавые станки, похожие на скелеты доисторических чудовищ, валялись в хаосе. Стекло в высоких окнах было выбито, сквозь дыры в потолке виднелось свинцовое небо. Пахло ржавчиной, пылью, мочой и... свежей краской? Где-то в глубине мерцал тусклый, неровный свет. — Ты опоздала на четыре минуты, — раздался голос из темноты. Ди вышел из-за груды металлолома. Он был в черных узких джинсах, потрепанной черной футболке с логотипом «Cradle of Filth» и косухе. Его волосы, казалось, светились в полумраке, как призрачное сияние. В руках – фонарик, луч которого он направил ей в лицо, заставляя щуриться. – Думала, передумаешь? — Нет, — ответила Лиф, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Его вид, его присутствие здесь, в этом месте смерти, было подавляющим. Он был дома. — Хорошо, — он опустил фонарик, луч скользнул по ее телу, оценивающе, как покупатель скот на рынке. – Показывай. Свое «искусство». То, что ты прятала под браслетом. Лиф медленно подняла руку. Пальцы дрожали, когда она стала разматывать грубый скотч. Под ним – запястье, украшенное свежими, еще чуть влажными порезами от ножа и старыми белыми шрамами. И – яркий синяк от пальцев отца. Ди шагнул ближе. Очень близко. Она почувствовала его запах – сигареты, холодный металл и что-то горькое, химическое. Он взял ее руку в свои. Его пальцы были длинными, холодными, в черепных кольцах, которые больно впивались в ее кожу. Он изучал порезы с вниманием ученого, рассматривающего редкий экспонат. — Глубина... приемлемая, — произнес он наконец, его голос был безжизненным, но в голубых глазах горел холодный, аналитический огонь. – Но линии нечеткие. Видна дрожь. Сомнение. – Он провел подушечкой большого пальца рядом с порезом, не касаясь раны. Его прикосновение вызвало мурашки. – А это что? – Он ткнул пальцем в синяк. Больно. — Отец... — прошептала Лиф. — Бьет? – Уточнил Ди, не отводя взгляда от синяка. — Да... иногда. — Хорошо, — в его голосе прозвучало... удовлетворение? – Боль учит. Закаляет. Делает нас... интереснее. – Он отпустил ее руку. – Но это... – он кивнул на синяк, – чужое искусство. Примитивное. Явное. Грубое. Мне интересно твое. То, что ты создаешь сама. Своей волей. Своей болью. Он отошел к стене. Лиф увидела, что на огромном участке относительно чистой штукатурки кто-то написал баллончиком: «ЗДЕСЬ РОЖДАЕТСЯ НИЧТО». Рядом стоял ящик с пустыми бутылками из-под дешевого пива. — Видишь стену? – спросил Ди, не оборачиваясь. – Она пуста. Как мы. Твоя задача – заполнить ее. Не краской. Не словами. Кровью. Своей. Сделай свое искусство... монументальным. Здесь и сейчас. Я смотрю. Он повернулся, облокотившись на ржавый станок, скрестил руки на груди. Его взгляд был тяжелым, неумолимым. Ожидающим. Фонарик лежал на полу, освещая участок стены и ее ноги. Лиф почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это было не просто показать шрамы. Это было... совершить акт при нем. На его глазах. По его приказу. Унижение смешалось с экстазом. Он ждал. Он требовал. Чтобы она разрезала себя здесь, как жертва на алтаре его любопытства. Рука сама потянулась к ножу в кармане. Холодная рукоятка. Острое лезвие, блеснувшее в тусклом свете. Она подошла к стене. Прижалась к ней спиной. Холодная, шершавая штукатурка. Она подняла нож. Взгляд нацелился на внутреннюю сторону предплечья. Чистая кожа. Белая. Уязвимая. — Глубже, чем вчера, — раздался его голос из темноты. Спокойный. Инструктивный. – И ровнее. Сомневаешься – испортишь картину. Она вдохнула. Запах ржавчины, пыли... и его ожидания. Она прижала лезвие к коже. Острая боль. Знакомая. Дружелюбная. Она провела линию. Медленно. Стараясь ровно. Кровь выступила мгновенно, алая, живая, контрастирующая с бледностью кожи. Она ахнула. Не столько от боли, сколько от акта творения под его взглядом. — Неплохо, — прокомментировал Ди. – Продолжай. Создай паттерн. Хаос... но контролируемый. Она провела еще одну линию. Параллельно первой. Потом диагональ. Кровь текла быстрее, теплыми струйками по коже, капала на бетонный пол. Пятна. Красные на сером. Красиво. Реально. Ее реальность. Под его взглядом она чувствовала себя... значимой. Видимой. Пусть и в таком извращенном ключе. — Да... — прошептал он. Она услышала, как он сделал шаг ближе. – Да, именно так. Твоя боль... она материальна. Она оставляет след. На стене мира. На стене твоей души. И на этой... — он был совсем рядом. Его дыхание касалось ее шеи. Он смотрел не на ее лицо, а на кровь, стекающую по руке. – Прекрасно. Он поднял свою руку. Не к ее ране. К стене. Он обмакнул палец в струйку крови на ее коже. Теплую. Липкую. Затем медленно, с почти религиозной сосредоточенностью, провел пальцем по штукатурке рядом с ее «узорами». Оставил алую дугу. Его знак. Его соучастие. — Теперь это наше, — прошептал он, его голос впервые звучал не холодно, а... завороженно. – Наше искусство разрушения. Наша пустота, запечатленная в крови. Лиф зажмурилась. Боль в руке. Холод стены. Его близость. Его палец, только что коснувшийся ее крови. Голова кружилась. Это было... слишком. Слишком интенсивно. Слишно страшно. Слишком... нужно. — Я... я не могу больше, — выдохнула она, чувствуя, как ноги подкашиваются. Ди мгновенно отстранился. Его лицо снова стало каменным, безэмоциональным. Завороженность исчезла, как будто ее и не было. — Сегодня достаточно, — констатировал он. – У тебя кровопотеря. Иди домой. Перевяжи. Грязно здесь. – Он кивнул на ее руку. – И вымой стену. Следы... опасны. – Он повернулся и пошел вглубь цеха, растворяясь в тенях, как будто его и не было. Остался только запах металла и крови, да его последние слова, повисшие в холодном воздухе: – До следующего сеанса... художница. Лиф стояла, прислонившись к кровавой стене, дрожа всем телом. Кровь сочилась по руке, капала на пол. Она чувствовала себя опустошенной. Использованной. И безумно живой. Он назвал это искусством. Он назвал это их. Он коснулся ее боли. Дома ждал кошмар. Отец, проснувшись и не найдя ужина, был в ярости. Макарон в ведре он не нашел – их прикрыла тряпка. Но его бешенство искало выход. Он обрушил его на нее – за «нахмуренную рожу», за «тупой вид», за то, что она «дышит его воздухом». Толчки, пощечины, пинок в ногу. Она упала на кухонный пол, прикрывая голову руками. Он орал что-то про «деньги на ветер» и «уродку», пока не устал и не ушел, хлопнув дверью. Лиф лежала на холодном линолеуме. Синяк на щеке горел. Нога ныла. Кровь на предплечье под заплаткой из скотча уже просочилась наружу. Она вспомнила холодный восторг в голосе Ди: «Прекрасно». И мерзкое отвращение в глазах отца: «Уродка!» Она доползла до ванной. Включила воду. Сняла окровавленный скотч. Смотрела, как вода смывает алые следы ее «искусства» и грязь с пола. Смыть отцовские слова, его прикосновения, его омерзение – было невозможно. Но кровь... кровь можно было пролить снова. По его приказу. Для его восхищения. Это была единственная валюта, в которой она что-то стоила. Она достала телефон. Отправила сообщение на неизвестный номер. Фото: окровавленная рука на фоне грязной стены ванной. Текст: > «Смыла наше искусство. Но могу создать новое. Когда?» Ответ пришел быстро: > «Когда скажу. Жди. И не разочаровывай.» Лиф прижала телефон к груди, где под кожей билось ее израненное сердце. Жди. Это слово звучало как обещание. Как приговор. Как единственная нить, связывающая ее с миром, где ее боль имела ценность. Она снова была в своей клетке. Но теперь тюремщик был не только за дверью. Он был в ее телефоне. В ее крови. В ее голове.