Запах дождя и сигарет

Дождь за окном барабанил, как тысячи нетерпеливых пальцев. Лиф сидела на краю своей кровати, кусая губу до крови. В руке – телефон. Последнее сообщение от неизвестного горело на экране: > «Заброшенный автобусный парк. Ангар 2. 21:00. Принеси бутылку чего-нибудь крепкого. И себя. Не опаздывай.» Слова висели в воздухе, тяжелые и двусмысленные. Она знала, что это не про «искусство» крови. По крайней мере, не только. Волна тошноты (не от голода – сегодня она позволила себе яблоко и ненавидела себя за это) подкатила к горлу. Но под ней – липкое, грешное возбуждение. Он хотел ее. Не только ее боль. Ее. Проблема была в «крепком». Дома деньги лежали в потайной щели под половицей – ее жалкие сбережения от случайных подработок, тщательно спрятанные от отца. Достать их означало риск. Но невыполнение приказа Ди... это было страшнее. Она дождалась, когда отец захрапит в своей комнате, оглушенный водкой и пивом. Запах перегара висел в квартире плотной пеленой. Крадучись, как вор, она подняла рыхлую половицу в углу комнаты. Конверт. Несколько смятых купюр. Она взяла самую крупную. Сердце колотилось. Если он узнает... Магазин у дома был тесным и вонял дешевым табаком. Старик за прилавком смотрел на ее готический макияж и черную одежду с немым осуждением. — Самая дешевая водка, — прошептала Лиф, избегая его взгляда. Пластиковая бутылка с отвратительным, маслянистым содержимым легла на прилавок. Она швырнула деньги, схватила покупку и выскочила на улицу, в холодный, промозглый вечер. Дождь тут же принялся хлестать по лицу. Идеально. Заброшенный автобусный парк был царством ржавой смерти и тлена. Огромные скелеты автобусов, когда-то красных, теперь покрытых граффити и рыжей коррозией, стояли рядами в полуразрушенных ангарах. Ангар №2 пахло мокрым металлом, плесенью, мочой и... свежей краской? В дальнем углу, в кузове снятого с колес автобуса мерцал тусклый свет фонарика. Лиф пробиралась между остовами машин, бутылка холодила пальцы. Внутри было относительно сухо, но холодно. Пол усыпан окурками, пустыми банками из-под энергетиков, битым стеклом. Ди сидел на разорванном сиденье водителя, откинувшись назад. Его бледные волосы сливались с грязной обивкой, только голубые глаза, холодные и оценивающие, ярко выделялись в полумраке. В руках – гитара (дешевая копия Gibson), но он не играл, лишь бесцельно перебирал струны, извлекая скрипучие, диссонирующие звуки. — Опоздала на семь минут, — констатировал он, не глядя на нее. Звуки гитары стали резче. — И это... — он кивнул на бутылку в ее руке, — дерьмо. Но сойдет. Наливай. Она подошла, неуверенно. Не было стула. Она присела на корточки на грязном полу, рядом с грудой тряпья. Открутила крышку. Резкий, тошнотворный запах ударил в нос. Она плеснула в пластиковый стаканчик, найденный рядом. Рука дрожала. — Себе тоже, — приказал он. — Не заставляй меня пить в одиночестве. Она налила себе. Жидкость была маслянистой, ядовитой. Она никогда не пила водку. Кофе, иногда пиво – вот ее пределы. Она зажмурилась, сделала глоток. Огонь разлился по горлу, ударил в голову. Кашель вырвался сам собой. Глаза застилали слезы. Ди усмехнулся – короткий, сухой звук, похожий на скрежет металла. — Слабачка. На, — он протянул ей сигарету. Дешевые, без фильтра. — Закуси. Она затянулась. Горечь табака смешалась со жжением водки. Голова закружилась. Тело начало гудеть, как трансформатор. Страх притупился. На смену пришла тупая, разлитая по венам отвага. — Чего приползла? — спросил он вдруг, отставив гитару. Его взгляд стал пристальным, пронзительным. — За вниманием? За тем, чтобы кто-то твою жалкую боль назвал искусством? — Ты... ты сам позвал, — выдохнула она, чувствуя, как щеки пылают от алкоголя и стыда. — Позвал? — он наклонился к ней, его лицо оказалось в сантиметрах от ее. Запах алкоголя, табака и чего-то дикого, хищного. — Я сказал: принеси бутылку и себя. Ты принесла. Значит, ты здесь, потому что хочешь. Хочешь того, что будет дальше. Признайся, уродка. Слово «уродка», вылетевшее из его уст, прозвучало иначе, чем из уст отца. Не с отвращением. С... жаждой. С признанием ее нужности в этой роли. Лиф кивнула, не в силах вымолвить слово. Глаза снова застилали слезы, но теперь – от смеси стыда, водки и этого извращенного принятия. — Вот и славно, — прошипел он. Его рука резко вцепилась ей в волосы у затылка. Больно. Он дернул ее голову назад, заставляя смотреть вверх, в грязный потолок автобуса. — Ты здесь, потому что твоя жизнь – дерьмо. Твой отец – тварь. Твоя мать – шлюха. А ты – ничто. Пустота. И только я вижу в этом... красоту. — Его другая рука скользнула под ее водолазку, грубо сжав тонкую, почти детскую грудь через ткань лифчика. Холодные пальцы в кольцах. Больно. Унизительно. Невыносимо возбуждающе. — Ты создана для разрушения, Лиф. И для этого. Он прижал губы к ее шее. Не поцелуй. Укус. Жесткий, оставляющий синяк. Она вскрикнула. Он засмеялся – хрипло, безрадостно. — Молчи. Терпи. Это все, что ты умеешь, да? Его руки были быстрыми и грубыми. Он не снимал с нее одежду – рвал. Сетчатая водолазка расползлась по шву. Юбку стащил резким движением вниз. Колготки порвались. Он не тратил времени на ласки. Не было поцелуев, не было нежности. Только животная, жестокая потребность. Его пальцы впились в ее бедра, оставляя синяки. Он прижал ее к холодному, грязному полу автобуса. Осколки битого стекла впились в спину. Боль. Острая. Знакомая. Ее стихия. — Расслабься, блять, — прохрипел он ей в ухо, пока его руки расстегивали ремень. — Или тебе нравится, когда больно? Она не ответила. Не могла. Она зажмурилась, пытаясь уйти в себя, в ту пустоту, где не было ни боли, ни стыда, ни этого омерзения, смешанного с пьяным возбуждением. Но он был сильнее. Грубее. Он вошел в нее резко, без предупреждения, без прелюдии. Сухо. Больно. Очень больно. Она вскрикнула, вцепившись пальцами в рваную обивку сиденья рядом. Он не остановился. Его движения были резкими, порывистыми, как у зверя. Никакой защиты. Только кожа о кожу. Холод металла под спиной. Запах ржавчины, пота, спермы и ее крови – она почувствовала теплую струйку по внутренней стороне бедра. Разрыв. Знак ее неготовности. Знак его вторжения. — Кровь, — хрипло прошептал он, не останавливаясь. Его дыхание было горячим и тяжелым ей в шею. — Опять кровь... Красиво. Всегда красиво с тобой... Она лежала, глядя в темноту над его плечом. Голова гудела от водки. Боль внизу живота, боль в спине от стекол, боль в душе. Но где-то в глубине – жалкая искра значимости. Он хотел ее. Вот так. Грязную. Разорванную. Кровоточащую. Он нашел в этом красоту. Разве это не было любовью? В их извращенном мире? Он кончил быстро, с глухим стоном, больше похожим на рычание. Вытащил себя. Отстранился. Встал, поправляя джинсы. Смотрел на нее свысока. Она лежала на полу, полураздетая, дрожащая, с разбитой спиной и кровью между ног. В тусклом свете фонарика он видел все – синяки от его пальцев на бедрах, слезы на щеках, растерянность в глазах. — Чего разнюнилась? — спросил он грубо, закуривая новую сигарету. Дым стелился сизой пеленой. — Сама хотела. Сама приползла. — Он пнул ногой ее порванную юбку. — Приберись. Ты выглядишь как использованная тряпка. Лиф медленно поднялась. Каждое движение причиняло боль. Она попыталась прикрыться остатками водолазки. Руки дрожали. Она потянулась за трусами, валявшимися рядом. Надела их. Кровь тут же пропитала ткань. Тепло. Липко. Унизительно. — Можешь идти, — бросил он, отвернувшись и снова беря в руки гитару. Скрипучие, бессмысленные аккорды заполнили пространство автобуса. Он больше не смотрел на нее. Она была отработанным материалом. Концом сеанса. Она собрала свою порванную одежду. Подняла пустую бутылку из-под водки. Повернулась, чтобы уйти. И тут нечаянно задела рукой его напульсник с шипами, лежавший на сиденье. Он упал на пол с глухим стуком. Музыка оборвалась. Тишина стала ледяной. Лиф замерла, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Ди медленно повернул голову. Его голубые глаза были не холодными, а раскаленными от внезапной, бешеной ярости. — Ты... коснулась его? — его голос был тихим, но в нем звенела сталь. — Ты смела коснуться этого? — Я... я нечаянно... — начала она, отступая. Он вскочил. Быстро, как пантера. Его рука взметнулась и врезалась ей в лицо с такой силой, что она отлетела назад, ударившись плечом о металлическую стойку автобуса. Боль взорвалась в щеке, потемнело в глазах. Она упала на колени, рот наполнился теплым, солоноватым вкусом крови – она прикусила губу. — Сука! – он навис над ней. Его лицо было искажено гневом. – Это не твое! Никогда не трогай то, что мое! Поняла?! Никогда! Он пнул ее ногой в бок. Не сильно, но унизительно. Как бродячую собаку. — Поняла! – выдохнула она, вытирая кровь с губ тыльной стороной ладони. Страх сковал все внутри. Это была не та боль, что он называл «искусством». Это было насилие. Чистое. Простое. Омерзительное. Он отступил, тяжело дыша. Ярость так же внезапно ушла, как и появилась. Он поднял напульсник, бережно стряхнул с него пыль. Надел на запястье. — Убирайся, — сказал он тихо, но с ледяной окончательностью. — Ты испортила вечер. Я не хочу тебя видеть. Лиф встала. Кровь сочилась из разбитой губы. Бок ныл. Между ногами – липкая боль. Она собрала остатки одежды и, спотыкаясь, вылезла из автобуса в холодный, проливной дождь. Он хлестал по лицу, смешиваясь со слезами и кровью. Она шла, не разбирая дороги, по лужам и грязи. Домой? К отцу? К его пьяным оскорблениям и побоям? К матери, которая, наверное, опять где-то «шуляется»? Она остановилась под каким-то разбитым фонарем. Дождь лил на нее, смывая кровь с лица, грязь с ног. Она достала из кармана смятый пакетик с остатками дешевых сигарет. Закурила. Руки тряслись. Затяжка – горькая, глубокая. Она смотрела на тусклый свет ангара №2 вдали. Он был там. Один. Со своей гитарой. Со своей яростью. Со своим напульсником, который был ей дороже ее. «Ты создана для разрушения. И для этого.» Его слова вертелись в пьяной, разбитой голове. Он был прав. Она была уродкой. Пустотой. Использованной тряпкой. Но он был единственным, кто видел в этом красоту. Кто давал ее боли смысл. Даже если этот смысл был – быть избитой, изнасилованной, униженной тварью у его ног. Она бросила окурок в лужу. Он шипя погас. Как искра надежды, которой у нее никогда не было. Она поплелась домой. Ей было больно. Холодно. Пусто. Но она знала: она придет снова. Когда он позовет. Потому что кроме него и этой боли, у нее ничего не было. А его «Красиво» стоило всех синяков и всей крови в мире. Дома отец орал, что она «приперлась поздно» и «наверняка шлялась». Он швырнул в нее пустой бутылкой. Она увернулась. Бутылка разбилась о стену. Осколки стекла. Она прошла в свою комнату, заперлась. Легла на кровать лицом в стену. Запах спермы, крови и дождя все еще витал вокруг нее. Смешанный с запахом его гнева и ее покорности. Телефон лежал рядом. Она ждала. Ждала его сообщения. Проклятия? Приказа? Оправдания? Любого слова. Потому что даже его ненависть была лучше, чем полная пустота. Сообщение пришло под утро: > «Боль – единственное, что ты заслуживаешь. Не забывай.» Лиф прижала телефон к разбитой губе. И заплакала. Потому что это было правдой. И потому что он все еще с ней говорил. Значит, не все потеряно. Значит, она еще может быть ему нужна. Даже такой. Особенно такой.