Стеклянная клетка

Дом Ди Швагенвагенсов был не просто особняком. Это была крепость из холодного камня и подавленных криков. Лиф стояла у черных ворот, пальцы ледяные даже в карманах тонкой куртки. Она нажала кнопку звонка. Гулкий, леденящий душу звук разнесся по тишине. Открыла не служанка и не родители. Открыл он. Ди. В черной рубашке с закатанными рукавами, обнажавшими тонкие, бледные руки в черепных кольцах. Его волосы были растрепаны, глаза – пустые. Он молча отступил, пропуская ее внутрь. Холл поражал контрастом с ее бетонной коробкой. Высокие потолки, мраморный пол, странные металлические инсталляции на стенах – явно дело рук Глэма. Но было холодно. Не физически, а душевно. Пусто. Как будто дом вымер. — Иди, — бросил Ди, направляясь по широкой лестнице на второй этаж. Его шаги не звучали. Он был тенью. Его комната была царством контролируемого хаоса. Гитарные усилители, провода, плакаты с неистовыми метал-бандами. Стол, заваленный схемами, микросхемами, паяльником. И запах — сигареты и что-то химическое. Он сел в кресло перед монитором, на котором бежали строки непонятного кода. Не глядя на нее. — Ну? — его голос был тихим, как шелест змеи. — Говори. О своей «проблеме». — Он повернулся. Взгляд скользнул по ее животу, скрытому под мешковатым свитером. — Или ты уже решила ее, продавшись Чесу за копейки? Лиф сглотнула комок страха и стыда. Он знал. Все. Как всегда. — Я... беременна, — прошептала она. Глаза уставились в трещину на дорогом паркете. — От... от того раза. В автобусе. Тишина. Только тихое гудение компьютера. Потом – короткий, сухой звук. Не смех. Скорее, плевок. — Предсказуемо, — произнес он. Встал. Подошел так близко, что она почувствовала холод, исходящий от него. — Глупая, слабая шлюха. Не можешь даже предохраниться. Не можешь даже избавиться от последствий. — Его рука резко вцепилась ей в подбородок, заставляя поднять голову. Голубые глаза бурили ее, безжалостные. — И что теперь? Ждешь, что я обрадуюсь? Сделаю тебя принцессой? Родим маленького ублюдка и заживем счастливо? — Он фыркнул. — Ты даже мать из себя сделать не сможешь. Ты сгниешь, а он повторит твой путь. Как и ты повторила путь своей шлюхи-матери. Каждое слово било больнее кулака отца. Правдивее. Унизительнее. Слезы наворачивались на глаза. — Я не хочу его! — вырвалось у нее. — Я не могу! Я... я пыталась найти способ... Денег нет... Поэтому я... — Поэтому пошла на панель к Чесу? — перебил он, отпуская ее подбородок с таким отвращением, будто коснулся гнили. — Логично. Твоя единственная ценность – между ног. И то – пока не растянула ее до безобразия. — Он отвернулся, вернулся к монитору. — Решай свою проблему. Быстро. Грязно. Как умеешь. Мне плевать. Но если это дерьмо внутри тебя помешает мне или станет моей проблемой... — Он не договорил. Просто посмотрел на нее через плечо. Взгляд был холоднее арктического льда. — ...ты пожалеешь. Сильнее, чем когда-либо. Отчаяние, острое и слепое, сжало горло. Он не поможет. Он лишь подтвердил ее ничтожество. Он приказал избавиться. Грязно. Как умеешь. Деньги от Чеса в кармане жгли кожу. Она повернулась, чтобы уйти. Ее взгляд упал на стакан с какой-то темной жидкостью, стоявший рядом с клавиатурой. На донышке – осадок. Листья? Пижма? Сердце упало. Он знал. Знал о ее поисках. О народных методах. И подтвердил. Грязно. Как умеешь. — Вон, — бросил он, не оборачиваясь. — И не смей приходить, пока не разберешься с этим дерьмом. Ты мне отвратительна. Она выбежала из особняка, как из склепа. Дождь хлестал по лицу. Она шла не домой. Она шла в аптеку. Купила две упаковки дешевых тампонов (на случай крови) и... коробочку с надписью «Пижма. Сбор». На обратном пути – самую дешевую водку. Дома – пусто. Отец пропал. Мать – неизвестно где. Благо. Она заперлась в ванной. Включила воду, чтобы заглушить звуки. Достала маленькую кастрюльку. Заварила горсть сухих, горько пахнущих цветков пижмы. Инструкция из интернета плыла перед глазами: «...вызывает сокращения... может привести к выкидышу... опасно... может не сработать...» Идеально. Отвар получился темным, терпким, вонючим. Она налила его в стакан. Добавила водки. Для храбрости. Для усиления. Выпила залпом. Горько. Мерзко. Сразу захотелось вырвать. Она сжала зубы. Нельзя. Должно подействовать. Ждала. Сидя на холодном кафеле. Минуты. Час. Живот ныл. Тошнило. Но ничего страшного. Она выпила вторую порцию. Гуще. Крепче. Потом легла на пол, подложив под таз свернутое полотенце. Ждала боли. Схваток. Крови. Освобождения. Боль пришла не сразу. Сначала – спазмы. Потом – жгучая, выворачивающая боль внизу живота. Сильнее, чем когда-либо. Она застонала, сжавшись калачиком. Потекла кровь. Сначала немного. Потом – алая струйка по бедру. Работает. Облегчение смешалось с новым страхом. Боль нарастала. Волнами. Режущими. Рвущими изнутри. Она вцепилась пальцами в кафель, пытаясь не кричать. Пот лил градом. Ее вырвало – желчью и водкой. Стакан с остатками отвара упал со стола, разбился о пол. Осколки стекла. Стеклянная клетка треснула? Или разбилась ее жизнь? Крови стало больше. Густой, темной. Со сгустками. Боль стала невыносимой. Она лежала в луже крови, рвоты и осколков, дрожа, как в лихорадке. Страх охватил ее: она умирает. Одинокая. Грязная. В ванной, пахнущей дешевой химией и смертью. Она попыталась доползти до двери. Не смогла. Темнело в глазах. Последней мыслью было: Ди. Он будет доволен. Она избавилась. Грязно. Как умела. Очнулась она на холодном полу. Рассветный свет пробивался через запотевшее окошко. Боль утихла до тупого, ноющего гула. Кровь... крови было много. Лужа засохшая, коричневая. На бедрах – запекшиеся полосы. Но схватки прекратились. Оно все еще внутри? Она не знала. Было страшно трогать. Страшно думать. Слабость. Жажда. Пустота. Глубже, чем когда-либо. Она кое-как отмылась. Выбросила окровавленное полотенце и тряпку в мусорный бак во дворе. Спрятала осколки стакана в пакет. Надела чистые, но дырявые колготки. Кровь все равно просочилась. Тонкой розовой нитью. Неудача? Или отсрочка приговора? Она не знала. Знало только оно внутри. Враг. Паразит. Проблема. Вечером она снова пришла в «Ржавый Гвоздь». Чес встретил ее похабной ухмылкой. — О, наша звездочка! — крикнул он, наливая ей стакан дешевого вина без спроса. — Клиент уже ждет. Солидный. Платит хорошо. За... невинность. — Он подмигнул грязно. — Ты ж девственица, да? После Ди? Ха! Лиф выпила вино залпом. Горькое. Как ее жизнь. Девственница? После автобуса? После его рта? Ирония была жуткой. — Да, — солгала она, глядя в стакан. Что ей терять? Только боль. Только деньги. — Отлично! — Чес похлопал ее по заднице. — Комната три. Иди. Распахни крылышки, голубка. — Он сунул ей в руку презерватив. — На. Хотя... если не захочешь – заплатят больше. Рискни. Аборты нынче дороги, да? Она пошла по темному коридору. Комната три. Дверь приоткрыта. Внутри – толстый мужчина лет пятидесяти, в дорогом, но мятом костюме. Пахло дорогим коньяком и похотью. Его глаза, маленькие и жадные, облизнули ее с ног до головы. — Ну что, девочка, — хрипло сказал он. — Чес говорит, ты чистая? Правда? Покажи... Это было хуже, чем с Ди. Медленнее. Грязнее. Мужчина трогал, щупал, заставлял раздеваться, рассматривал, как товар. Потом толкнул на кровать. Использовал презерватив. Но было больно. Унизительно. Она смотрела в потолок, покрытый плесенью, думая о разбитом стакане. О крови на кафеле. О Ди. Его слова: «Ты мне отвратительна». Она закрыла глаза. Приняла боль. Как всегда. Когда мужчина ушел, бросив на тумбочку пачку купюр (толще, чем от Чеса), она лежала неподвижно. Кровь снова сочилась. От него? Или от пижмы? Она не знала. Не хотела знать. Она взяла деньги. Они были липкими от его пота. Выйдя из бара, она увидела его. Ди. Он стоял в тени напротив, прислонившись к стене. Его бледное лицо было скрыто капюшоном, но голубые глаза горели в темноте холодным, нечеловеческим светом. Он смотрел на нее. На деньги в ее руке. На ее растрепанный вид. Она замерла. Как кролик перед удавом. Он не подошел. Не сказал ни слова. Просто достал телефон. Через секунду ее телефон завибрировал. Сообщение: > «Дешево и грязно. Предсказуемо. Ты даже аборт сделать не можешь. Ты брак. Даже для того, чтобы страдать.» Он видел. Все. И пижму. И кровь. И клиента. Он знал, что аборт не удался. И его последние слова... «Ты брак»... Это было хуже любого удара. Хуже любой боли. Это был приговор. Окончательный и бесповоротный. Он повернулся и ушел. Растворился в темноте. Лиф осталась стоять под фонарем. Дождь смывал с нее следы чужого пота, чужой спермы, ее собственной крови. Деньги в руке превратились в пепел. Она была браком. Даже для разрушения. Даже для боли. Даже для него. Она пошла не домой. Она пошла к реке. Стояла на мосту, глядя на черную, маслянистую воду. «Брак». Слово звенело в голове. Она достала нож. Тот самый, с которым ходила к нему в заброшку. Прижала острие к животу. Там, где жил оно. Проблема. Плод ее падения. И его равнодушия. — Я не брак, — прошептала она в ночь. — Я могу закончить. Чисто. Она надавила. Острая боль. Тепло крови на пальцах. Но... не хватило сил. Не для этого. Не так. Она убрала нож. Села на мокрый асфальт моста, спрятав лицо в колени. Рыдания вырывались наружу, беззвучные, разрывающие горло. Она была слишком слабой даже для этого. Слишком никчемной. Она пришла домой под утро. Отец спал. Она прошла в ванную. Включила свет. Посмотрела в зеркало. Синяки. Разбитая губа. Пустые глаза. Искаженное болью и ненавистью лицо. Брак. Его слово висело в воздухе. С криком, диким и безумным, она схватила стакан для зубных щеток. Швырнула его в зеркало. Звон! Треск! Осколки стекла и ее отражение разлетелись на тысячу кусков. Она упала на колени среди осколков. Они впивались в кожу. Кровь смешивалась со слезами. Она подняла острый, длинный осколок. Прижала его к вене на запястье. Глубже, чем когда-либо. Кровь хлынула ручьем. Ало-красная на белом кафеле. Красиво. Чисто? Нет. Грязно. Как все в ее жизни. Но это было ее искусство. Ее последнее слово. Она потеряла сознание, истекая кровью среди осколков своего отражения и его приговора. Стеклянная клетка разбилась. Но вырвалась ли она? Или просто разрезала себе крылья об осколки? Узнает только тот, кто найдет ее утром. Если найдет.