Ожоги вместо поцелуев

Боль стала ее тенью. Она жила в ее разбитой губе, в ноющем боку, в глубокой, жгучей ране между ног, которая не заживала неделю. Каждое утро Лиф замазывала синяк на щеке густым тональным кремом, пахнущим дешевой химией. Каждый шаг в школе отдавался болью внизу живота. И каждый взгляд Ди, брошенный мимоходом, холодный и равнодушный, прожигал ее насквозь. Его сообщений не было. Только гулкая пустота, громче любой боли. Отец учуял слабину. Как стервятник, он кружил вокруг ее молчания, ее потухших глаз, ее неспособности даже огрызнуться. — Чего, шалава, скуксилась? — он шипел за завтраком, тыкая вилкой в ее нетронутую тарелку овсянки. — Мужик твой бросил? Натешился и кинул? Я ж говорил – уродке только так! Никто тебя нормально не возьмет! Она молчала. Глотала комки тошноты. "45.8" на весах утром. Маленькая победа. Единственная, доступная. — Слышь, доча, — отец налил себе стакан мутной жидкости с утра. Голос стал слащаво-угрожающим. — Деньги кончились. Ты ж там... с парнями шляется. Должна бабки приносить. Или тебе только даром дают? Удар ниже пояса. Точнее, в душу, которая уже была сплошной раной. Она вскочила из-за стола, опрокинув стакан с водой. Выбежала на улицу. В легкой кофте, без шапки. Холодный ветер обжигал лицо. Она шла, не зная куда. Мимо серых домов, мимо школы (звонок на первый урок уже прозвенел), мимо аптеки... Аптека. Стеклянная витрина блестела холодно. И среди коробок с витаминами, пластырей, она увидела их. Тесты. Разные. Дешевые и дорогие. С синей полоской, с плюсиком. «Определение беременности». Мир накренился. Задрожали колени. Неделя. Незащищенный секс. Боль. Кровь. Задержка? Она не следила. Не смела думать. Она купила самый дешевый тест. Две белые пластиковые палочки в прозрачном пакете. Лежали в кармане как граната. Домой нельзя. Отец там. Школа – там он. Она пошла в городской парк, к общественным туалетам. Вонючим, заляпанным похабными надписями. Заперлась в кабинке. Руки тряслись так, что она едва разорвала упаковку. Сделала все по инструкции. Ждала. Секунды тянулись как часы. Она смотрела на контрольную полоску, проступившую четко. А рядом... Вторая полоска. Бледная. Еле заметная. Но она была. Беременна. Слово грохнулось в тишине кабинки, громче криков отца, громче скрипа гитары Ди. Беременна. От того, кто назвал ее использованной тряпкой. Кто избил за прикосновение к напульснику. Кто не отвечал на сообщения. Мир сузился до размеров этой вонючей кабинки. Ее вырвало. Желчью и холодным ужасом. Вечером отец был особенно зол. Денег не дала. Тест, спрятанный под матрас, жгло кожу. Она не ела два дня. Голодная, замерзшая, она попыталась прокрасться в свою комнату. — Стоять! – рявкнул он из кухни. – Где шастала? Чего приперлась? — В школе... – солгала она, голос предательски дрогнул. — Врешь! – он подошел, загородив дверь. Запах водки и злобы. – Тебя видели! Вон у того бара «Ржавый Гвоздь»! С мужиками общалась! Шлюха! – Он схватил ее за волосы. – Приносишь заразу в дом! Кто тебя, дрянь, трогал?! Говори! Он тряс ее, как тряпку. Голова болталась. Боль в корнях волос. В животе. Везде. — Никто! – выкрикнула она. – Я не была там! — Врешь! – Отец занес руку. Удар. По лицу. По тому же месту, где бил Ди. Разорвалось что-то внутри – губа, давно не заживавшая? Или последняя нить? Она упала. Он пнул ее в живот. Случайно? Или интуитивно, чувствуя ее самый страшный секрет? Боль, острая, пронзительная, пронзила низ живота. Она скрючилась на полу, скуля. — Встать! – орал он. – Убирайся с глаз! Чтоб не видеть тебя, падаль! Она заползла в свою комнату и заперлась. Лежала на полу, обняв живот. Боль утихала медленно. Страх за ребенка, которого она уже ненавидела, смешивался со страхом за себя. Она не могла этого оставить. Ни за что. Никак. Она достала телефон. Написала Ди. Впервые за неделю. > «У меня проблема. Огромная. Мне нужно видеть тебя. Пожалуйста.» Ответа не было. Час. Два. Три. Пустота. Глубже, чем когда-либо. Она открыла браузер. «Аборт». «Как избавиться». «Народные методы». Страшные картинки. Страшные слова. «Вязальная спица». «Отвар пижмы». «Падение с лестницы». Она сжалась в комок. Нужны были деньги. Много. На таблетки? На клинику? На такси в другой город? Отец требовал денег. Ди молчал. Она была в ловушке. Тогда она вспомнила. Бар. «Ржавый Гвоздь». Тот, о котором кричал отец. Там платят. Девушкам. За улыбки. За танцы. За... больше. Она слышала шепотки в школе. «Там Чес мутит». Чес. Друг Глэма. Из его странной компании. Она встала. Боль притупилась. Оделась в самое откровенное, что нашла: черное платье выше колен, рваные колготки, густо накрасилась, скрывая синяк и бледность. Выглядела дешево. Отчаянно. Пошла. «Ржавый Гвоздь» был пещерой из дыма, громкого метала и пота. Липкие полы. Крики. Тусклый свет. За стойкой, смешивая что-то в шейкере, стоял он. Чес. Высокий, бородатый, в заляпанной футболке и кожаных нарукавниках. Его глаза, маленькие и хитрые, сразу нашли ее в толпе. Оценили. Узнали? Наверняка. Она была «дочерью того алкаша» и... «той, что с Ди Швагенвагенсом». — Ну-ну, – он протянул ей через стойку стакан с мутной жидкостью. – Чего, солнышко, потерялось? Ди тебя не предупредил, что сюда соваться не стоит? — Мне... мне нужна работа, – выдохнула она, едва слышно. — Работа? – Чес усмехнулся, обнажив желтые зубы. – Тут работы много. Какая тебе? Убирать? Или... развлекать? – Его взгляд скользнул по ее ногам, груди. – Вижу, ты к развлечениям склонна. Ди не зря на тебе катался. Стыд обжег щеки. Все знали? Все видели? Она кивнула, опустив глаза. — Ну что ж... – Чес поставил перед ней еще стакан. Выпил свой до дна. – Работа для симпатичных девочек всегда есть. Наливай. Выпивай. Покажи, что не кислая. А потом... посмотрим. Алкоголь был горьким и жгучим. Она пила, давясь, но пила. Чтобы заглушить боль. Страх. Отчаяние. Чтобы стать той, кто может «развлекать». Через полчаса мир поплыл. Боль притупилась. Страх стал далеким. Чес улыбался чаще. Его рука лежала на ее колене под стойкой. Тепло. Грубо. Знакомо. — Вот так-то лучше, — хрипел он. – Расслабилась. Красивая же девчонка... Жаль, Ди испортил. Он, падла, не умеет с бабами. Только ломает. А я... я ценю красоту. – Его рука полезла выше. – И хорошо плачу. Очень хорошо. Особенно за... эксклюзив. Она не отодвигалась. Позволяла. Деньги. Нужны были деньги. На избавление от этого внутри нее. На свободу. Хотя бы на час. Она допила стакан. Чес что-то сказал бармену, взял ее за руку. Повел вглубь бара. В маленькую, темную комнатку с диваном и одной лампочкой без абажура. — Ну что, солнышко, — он повернулся к ней, его дыхание было тяжелым, перегаром и пивом. – Покажи, на что способна. А я оценю. Щедро. Она закрыла глаза. Вспомнила автобус. Холодный металл. Боль. Его слова: «Ты создана для разрушения. И для этого.» Чес был другим. Но суть была та же. Она была товаром. Телом. Болью. Пустотой. Она опустилась перед ним на колени. Дрожащими руками расстегнула его ремень. Запах был резким, неприятным. Она сделала то, что делала с бывшим, когда хотела угодить. Что, наверное, должна была делать для Ди. Но Чес застонал громко, грубо. Его рука вцепилась ей в волосы, направляя, заставляя. Слезы текли по ее щекам, смешиваясь с тушью. Это было глубже падения. Но она делала. Ради денег. Ради избавления. Когда он кончил ей в рот, она едва не задохнулась. Горько. Мерзко. Она отпрянула, кашляя, слюни и сперма текли по подбородку. Чес поправил штаны, довольно ухмыляясь. — Недурно, — бросил он. Вытащил из кармана пачку мятых купюр. Отсчитал несколько. Сунул ей в руку. – На первое время. Приходи завтра. Будут клиенты... посерьезнее. Научишься – платить будут больше. – Он потрепал ее по щеке, как собачку. – И смой с лица это дерьмо. Клиенты любят чистеньких. Она вышла на холодную улицу. Деньги жгли ладонь. Ключ к свободе? Или пропуск в новый круг ада? Она шла, вытирая рот рукавом. Вкус его спермы, его перегара все еще стоял во рту. Она хотела блевать. Но желудок был пуст. Дома было тихо. Отец спал. Она прошла в ванную. Встала под душ. Горячая вода. Она терла кожу, пока не покраснела. Но чувство грязи не смывалось. Ни снаружи. Ни изнутри. Она смотрела на свое отражение в запотевшем зеркале. Синяк под глазом, разбитая губа, пустой взгляд. И это внутри. Плод насилия. Она положила деньги на край раковины. Они были липкими. Телефон завибрировал. Сердце упало, потом заколотилось. Ди? Она схватила аппарат. Не Ди. Неизвестный номер. Но текст был знакомым стилем: > «Видел тебя в баре с Чесом. На коленях. Ты опустилась ниже дна. Отвратительно. Но... предсказуемо.» Он видел. Он всегда видел. Даже это. Самый срам. Самый позор. Он видел, и ему было отвратительно. Слезы хлынули снова. Она упала на колени на холодный кафель, рыдая в пустоту. Она продала себя Чесу за грязные деньги. А Ди... Ди просто наблюдал. И судил. Тогда пришло второе сообщение. С того же номера: > «Приходи завтра. После школы. Домой. Надо поговорить о твоей... проблеме. И о твоем месте. Оно у меня под ногами. Не опаздывай.» Лиф замерла. Рыдания застряли в горле. Он знал. О проблеме. О беременности. Как?! Как он мог знать?! Но он знал все. Страх сменился ледяной дрожью. Он звал. После всего. После молчания. После Чеса. Он звал ее к себе. Она поднялась. Вытерла лицо. Посмотрела на деньги. На тест, валявшийся на полу. На разбитое отражение в зеркале. Место под ногами. Это было унизительно. Омерзительно. Но это было место. Ее место. Рядом с ним. Пусть в грязи. Пусть в боли. Но рядом. Она не ответила. Просто выключила свет. Легла в постель. Прижала руки к животу. К тому, что росло внутри.Его ребенок. — Прости, — прошептала она в темноту. Не ребенку. Ему. Ди. За то, что опустилась. За Чеса. За то, что была отвратительна. Она уснет с мыслью о завтра. О его пороге. О его ногах. О его словах. Это была надежда? Или последний шаг в пропасть? Она не знала. И уже не хотела знать. Было только завтра. И он. Всегда он.