Глава 1

После смерти Джину не помнил ничего. Или же он не умер? Джину отчётливо, мучительно помнил только жгучую боль, отражённую в блестящих от слёз глазах Руми. Она плакала из-за него. Плакала! Он попытался произнести слова о том, что она помогла ему обрести душу. Да, именно так. Он лгал ей столько раз, искажал правду в угоду собственным эгоистичным желаниям. Но в тот миг, впервые за столетия, он сказал правду. Истину. А потом… боль. Нестерпимая, всепоглощающая агония, подобной которой Джину никогда не испытывал. Ему казалось, будто он нырнул в клокочущую лаву, но дело было не только в жаре. Ощущался и холод. Пронизывающий, леденящий, разъедающий изнутри. Это немыслимое противоречие разрывало на части, швыряя из одной крайности в другую. Неужели это смерть? Неужели такова цена искупления? Или это кара? Джину не чувствовал своего тела. Ни рук, ни ступней. Ничего. Лишь ощущение неконтролируемой дрожи, хотя он не был уверен, что у него вообще есть кожа, по которой может пробегать дрожь. Внутри него бушевала битва между жаром и холодом, разрывающая его на куски. Он хотел закричать, но у него не было ни рта, ни голоса. Только боль. Это, как он смутно понимал, было худшим из возможных наказаний. Хуже всего, что когда-либо делал с ним Гви-Ма. Даже будучи демоном, Джину всегда был неприкосновенен, стоял выше низших демонов. Никто не смел поднять на него руку. Даже четыреста лет назад, когда он с алчностью бросил свою семью ради еды, богатства и славы, он не испытывал ничего подобного. Но теперь… теперь казалось, что само его существо распадается на части, атом за атомом. Дело ли это рук Гви-Ма? Последний акт мести за предательство Джину? За спасение Руми? Джину не знал. Он чувствовал лишь боль – необъятную и бесконечную, поглощающую всё. Как долго он здесь? Часы? Дни? Годы? Казалось, что в этом месте время утратило свой смысл. "Сработало ли это?" – в отчаянии думал Джину. Удалось ли ему передать Руми свою душу? Если да, то почему он до сих пор здесь? Почему просто не исчез, как всегда предполагал? Почему он оказался в ловушке этих нескончаемых мук? Тишина. Тишина была страшнее боли. Она давила на него, тяжёлая и удушающая, усиливая пустоту внутри. Джину вспомнил других демонов – Саджа. Были ли они здесь? Может, они тоже заперты в этом странном, адском чистилище? Или они вернулись к Гви-Ма, своему повелителю, чтобы вновь преклонить перед ним колено? Страдают ли они так же, как он? Джину не мог знать. Он не чувствовал их. Не видел. По правде говоря, он вообще ничего не видел. Было ли это сделано намеренно? Эта тьма – часть его наказания? Или он ослеп – ещё одна форма возмездия? Джину не знал. Он даже не был уверен, что у него вообще есть глаза, которые можно потерять. Джину вообще не был уверен, что у него есть тело. Он чувствовал себя… Опустошённым. Словно он – порыв ветра, крошечный обломок былого, брошенный дрейфовать в пустоте. Ни рук, ни ног, ни рта, ни глаз. Кто же он тогда? Возможно, лишь душа. Просто душа. Душа, обречённая на вечные муки – достойное наказание для самой мерзкой твари, топтавшей землю на протяжении четырёхсот лет. Да. Это казалось справедливым, с горечью подумал Джину. По крайней мере, он мог это признать. Он заслужил это. После всех его злодеяний, всех разрушенных жизней, всех совершённых предательств – это было справедливо. И всё же… не было никого. Ни Гви-Ма, ни кого-либо ещё. Отсутствие Гви-Ма было странным. Повелитель демонов всегда любил насмехаться над ним, сбивать его с ног каждый раз, когда он осмеливался испытать хоть каплю счастья. Но теперь – ничего. Лишь тишина. И Руми. Его мысли постоянно возвращались к ней. К Руми, которую с детства учили ненавидеть демонов, но которая почему-то понимала его лучше, чем кто-либо другой. К Руми, которая доверяла ему даже после всего, что случилось. К Руми, которая плакала о нём. Боль вспыхнула вновь, словно исходя из области груди. Она поднялась вверх, обвиваясь вокруг шеи, словно петля. Было больно, но теперь боль была… другой. Почти терпимой. Словно старалась не причинить ему вреда. Это было бессмысленно. Неужели это действительно наказание? Или что-то другое? Неужели это загробная жизнь? Джину не знал. Он так долго был демоном, что почти не задумывался о том, что ждёт его потом. Он всегда предполагал, что либо перестанет существовать, либо проведёт вечность под гнётом Гви-Ма. Но это? Это было нечто совершенно иное. И всё же, несмотря на всю странность ситуации, Джину не мог не думать обо всех совершённых им ошибках. Обо всём, что он мог бы сделать иначе. У него было четыреста лет. Четыре столетия! И что он с ними сделал? Ничего. Он причинял людям боль. Предал единственного человека, который ему доверял. Он, наконец, завоевал доверие Руми, всего лишь для того, чтобы потом его потерять. Если бы он мог пнуть себя, он бы непременно это сделал. Время шло – или не шло. Джину не мог сказать. Здесь время тянулось и как мгновение, и как вечность. Всё сливалось воедино в этой бесконечной пустоте страданий и тишины. Он пытался придумать, что делать дальше, но что ему оставалось? Погружаться в жалость к себе? Размышлять о своих ошибках? Он делал это раньше, бесчисленное количество раз. Тогда это ничего не изменило, и сейчас тоже не изменит. Поэтому Джину замолчал. Тишина была бесконечной и гнетущей. Было тихо. Было одиноко. Там ничего не было. Там никого не было. До тех пор, пока…

— Ага! Я тебя победила!

— Неа. Ничего подобного.

— Так и есть, Руми!

— Чёрт! Просто этот дурацкий меч ведёт себя странно!

— Бла-бла-бла, просто смирись с тем, что я тебя победила.

— Фу, Зои, ну тебя.

Послышался чей-то голос. Знакомый голос. Как мелодия, издалека доносимая ветром – нежная, но пронзительная в своей чистоте – голос окутал его. Джину застыл, насколько это вообще было возможно. У него не было ни тела, ни конечностей, ни облика, чтобы замереть, но этот звук заставил ощутить абсолютную неподвижность. Это… Руми? Неужели это и правда она? Вихрь мыслей закружил его. Где она? Как он мог её слышать? Это реальность или всего-навсего жестокая игра воображения? Такое случалось и прежде. Сколько раз он видел её во сне, сколько раз, чтобы унять тоску, в этой бескрайней пустоте ему чудился её голос? Что если он, как всегда, просто придумал, что Руми рядом? Руми? Руми, это ты? Джину попытался позвать, сорвать с губ её имя, но будто колючие лианы сдавили горло. Чем сильнее он хотел заговорить, тем крепче сплетались колючки, безжалостно вонзаясь в плоть. Невыносимо, подобному лесному пожару, боль растекалась по всему, что от него осталось. Был бы у него голос – он закричал бы. Было бы тело – он корчился бы. Но не было ни того, ни другого. И всё же… это не имело значения. Джину слышал её. Слышал Руми! Её имя стало заклинанием. Руми. Руми. Руми. Ты здесь. Ты здесь. Бесконечное повторение, и теперь всё его существование сводилось к её голосу. Словно спасательный круг во тьме, вытаскивающий из пропасти. И Джину отчаянно в него вцепился. Сначала до него доносились только слабые, мимолетные отзвуки. Её голос звучал в пустоте как обрывки сновидений – тихий и неровный. Он улавливал отдельные фразы, отголоски разговоров с другими. Она говорила с Зои и Миной? Или ее звали Мирой? Джину с трудом собирал воедино ускользающие мысли. Время здесь текло странно, изменчиво и непостижимо. Будто оно проносилось мимо, а он навеки застрял в точке, где всё меняется, кроме него самого. Иногда ему казалось, что он слышит, как Руми поёт. Звук был таким живым, таким настоящим, что на миг он чувствовал себя вернувшимся в мир смертных. За её голосом смутно угадывалось одобрительное многоголосье поклонников, а рёв восхищённой толпы сливался с музыкой. Джину не видел её, но ощущал присутствие так явственно, будто Руми пела только для него. Но были и другие моменты. Когда её голос звучал ближе, интимнее. Джину слышал, как она разговаривает с подругами, как они смеются, подшучивая друг над другом. Однажды он услышал, как они собираются в баню. От этой мысли у Джину перехватило дыхание, воображение разыгралось само собой. Он не мог их видеть – конечно, не мог – но ощущение тепла, будто он мог покраснеть, несмотря на отсутствие тела, охватило его. Смутившись, Джину постарался не думать об этом, сосредоточившись на звуках смеха Руми. Что происходит? Это реальность? Он действительно её слышал? Или это жестокая иллюзия, созданная его разумом для пытки? Он не знал. Но каждый раз, когда она пела, боль утихала, пусть и ненадолго. Её голос окутывал его словно целительный бальзам, смягчая муку, которая, казалось, никогда не покинет его. И в эти короткие мгновения Джину ощущал свободу – невесомость. Тяжесть, давившая на плечи, усталость, словно въевшаяся в кожу – всё это исчезало без следа. Её голос исцелял. Если это загробная жизнь, может ли это быть наказанием? Нет. Это нечто другое. Так и должно быть. А значит… он всё-таки не умер. Должно быть, он выжил, непостижимым образом оставшись связанным с Руми даже после того, как его поглотил огонь Гви-Ма. Но если это правда, то где он? Что он теперь? Джину не мог её видеть, не мог до неё дотронуться, но ощущал её присутствие рядом, словно парил на недосягаемом расстоянии. И всё же, этого было недостаточно. Он хотел увидеть её. Всего один раз. Всего на мгновение. Руми… Руми… Руми. Я хочу тебя увидеть. Эта мысль, тихая мольба, эхом отдавалась в пустоте разума. Джину чувствовал себя беспомощным, запертым в этом подвешенном состоянии, обреченным только слушать. Горько-сладкая участь: он слышал её, да, но ему нужно было больше. Он хотел видеть её улыбку, слышать её смех, быть достаточно близко, чтобы чувствовать исходящее от неё тепло. Её голос снова зазвучал, чистый и ласковый. На этот раз она была одна. Рядом не было ни Миры, ни Зои, не было слышно ни оживленной болтовни, ни звонкого смеха. Только она.

— Джину…

Почему-то звук её голоса, зовущего его, вызвал дрожь в том, что осталось от его несуществующего тела. Неожиданно, резко, сбивая с толку, словно молния во время грозы. Ему не послышалось? Руми… позвала его? Сколько бы Джину ни прислушивался, сколько бы ни ловил её голос в этой странной пустоте, она ни разу не произнесла его имени. Ни разу не вспомнила о нём. Она шла дальше, забыла его – как и должна была. Это причиняло боль, но Джину не винил её. Да и как он мог? Если уж на то пошло, он и сам хотел бы забыть себя. Он был всего лишь ничтожным существом, верно? Жалкий человечишка, причинявший боль и обманывавший других, обречённый умереть в одиночестве и без любви. Он заслужил это. Я здесь, Руми. Джину попытался сказать это, дать ей понять, что он слушает, что он каким-то образом всё ещё рядом. Но слова застревали в горле, не в силах прорваться наружу. Те же колючие шипы сжали его горло, не давая произнести ни звука. Последовавшая боль была привычной, она пронизывала всё его существо словно огонь и лёд, но он почти не замечал её. Потому что там был голос Руми. Звук её голоса, произносящего его имя, изгонял боль, заменяя её чем-то тёплым и успокаивающим. Будто выйти на солнечный свет после столетий в ледяном плену. Будто нежные объятия – одни из тех редких, драгоценных объятий, которыми когда-то согревали его мать и сестра. Когда он ещё был человеком. Когда он был Джину, мальчиком с мечтами, прежде чем жадность и голод превратили его в чудовище. Но нет. Не время думать об этом сейчас. Нельзя позволить себе погрязнуть в прошлом. Это больше не про него. Руми здесь. Руми зовёт его. И голос её… полон одиночества. В нём слышалась тяжесть, боль, слишком хорошо знакомая Джину. На этот раз она не с подругами – ни с Зои, ни с Мирой, ни с кем-то, кто мог бы скрыть её слова за бессмысленной болтовней или смехом. Она одна. И хотя он не видел её, он чувствовал пустоту в её голосе, тихую тоску, проникающую в каждое слово. Ей нужно было с кем-то поговорить. Джину хотел ответить, сказать хоть что-нибудь, чтобы утешить её. Но его голос, его присутствие, он сам – всё застряло в этом подвешенном состоянии.

— Ты здесь? — спросила она.

— Иногда мне кажется, что ты всё ещё рядом.

Я здесь, Руми. Я всегда был здесь. Мысли Джину были нежны, он упивался звучанием её голоса. Словно бальзам для израненной души, утоляющий нескончаемую боль, терзавшую его, казалось, целую вечность. Её голос был тихим, но в нём чувствовалась сила, окутывающая его, заполняющая пустоту внутри. Каждое слово, каждая нота дарили то, чего он не испытывал веками: тепло. Не обжигающий жар, терзавший его, а нечто иное, мягкое. Спокойное, утешающее тепло, словно солнечный луч, пробившийся сквозь завесу туч, разлилось по всему телу. Её голос… Он чувствовал себя целым. Словно она – та самая недостающая частичка, которую он безуспешно искал долгие годы, даже не осознавая этого. Руми… Руми, я здесь. Он вновь обратился к ней безмолвно, вложив в эти слова всю неизбывную тоску, невыразимую вслух. На этот раз в них звучала не только мольба быть услышанным, но и желание. Отчаянное, мучительное желание быть рядом. Сидеть рядом, утешать, говорить ей, что она не должна тратить ни единой мысли на такого проклятого, как он. Она заслуживала большего. Руми, ты потрясающая, пронеслось в его голове, и грудь сдавило от переполнявших его чувств, которым не было названия. Ты невероятный айдол, сильная охотница и та, на кого я действительно равняюсь. Даже сейчас я восхищаюсь твоей силой, твоими убеждениями, твоей непоколебимой волей. Её упрямство вызывало исключительно восхищение. Даже когда мир – её друзья – узнал правду о ней, о том, что она полудемон, отмеченная Гви-Ма, – она не дрогнула, не сломалась. Напротив, она гордо подняла подбородок и стала бороться ещё упорнее, демонстрируя миру, что значит иметь душу. Этому его научила она. До встречи с Руми Джину не понимал смысла этого слова. Веками он скитался демоном, опустошенный и потерянный, гоняясь за призрачными желаниями, лишь разжигавшими его ненасытную жажду. Но Руми… Она была живым воплощением истинной жизни. Сопротивляться, терпеть, сиять, даже когда тьма грозила поглотить её. О, Руми… Она заслуживала гораздо большего, чем мог предложить этот мир. Она заслуживала жизни, в которой ей никогда не пришлось бы стыдиться своей сущности, в которой не нужно было бы прятать своё истинное лицо. Ему вдруг стало интересно, какой она была в детстве. Боялась ли своих отметин, проклятого клейма Гви-Ма? Прятала ли их от друзей, страшась их реакции? Эта мысль пронзила его, словно лезвие. Если бы я только был рядом… Если бы только я мог быть рядом с самого начала. Он бы не упустил ни мгновения. Он бы обнял её, согрел, и сказал правду: Ты идеальна, Руми. Такая, какая ты есть. Он бы объяснил, что её отметины, её узоры– не имеют значения. Они – часть её, да, но не определяют её. Она – нечто большее. Она умна, сильна, сострадательна и прекрасна до такой степени, что его слова не могли бы передать этого. Ты прекрасна, Руми. Эта мысль, как навязчивая мелодия, кружилась в его голове, подобно молитве. Но вместо того, чтобы произнести эти слова вслух, вместо того, чтобы обнять её и показать, как она ему дорога, Джину мог лишь мысленно шептать их в пустоту. Он всё был ещё здесь, в плену своего молчания, всего лишь тень, цепляющаяся за её свет.

— Джину, где ты?

Вновь её голос… Мягкий, но настойчивый, словно нить, тянущая его из небытия. Джину был рад, что она хочет его видеть, но чувство вины отравляла эту радость. Какой же он эгоист! Позволяет ей горевать, тратить драгоценное время на такого, как он. И всё же… Он не мог этого отрицать. Часть его жаждала, чтобы она помнила его, цеплялась за воспоминания, даже если это причиняет ей боль. Он ненавидел себя за это, но, в то же время, чувствовал и счастье… Счастье от того, что Руми всё ещё помнит его, всё ещё хочет помнить. Когда он ходил по земле, ему никогда не приходило в голову, что кто-то может помнить его после смерти. Зачем об этом думать? Его некому было помнить. Матери больше нет, сестры – тоже. Два самых дорогих человека были отняты у него, оставив его в полном одиночестве. Какая разница, забудут его или нет? Какая разница, будет ли он гореть в вечном пламени? Оплакивать было некому. Заботиться было некому. Но потом появилась Руми. Руми, с её тихой силой и неукротимым сердцем. Благодаря ей ему захотелось оставить след в памяти, пусть даже это будет всего лишь едва слышный шепот о его существовании. И теперь, дрейфуя в пограничном пространстве, он задавался вопросом, чувствует ли она его до сих пор. Думает ли о нём. Где тигр и сорока? Не утащила ли их тьма за собой, заставив вновь подчиниться воле Гви-Ма? От этой мысли в его груди вспыхнула острая боль, к которой он не был готов. Они были всего лишь животными, простыми созданиями, но они были его верными спутниками на протяжении веков, безмолвными свидетелями его проклятого существования. Они понимали его так, как никто другой. И он искренне надеялся, что они всё ещё находятся в мире людей, вдали от пожирающих его теней. Джину даже никогда не давал им имён. Он убеждал себя, что имена приведут к привязанности, а привязанность – слабость, непозволительная роскошь. Жалкое оправдание, если честно. Он почти слышал эхо своего горького смеха в пустоте. Ну что, Джину, посмотри, к чему привёл тебя этот гениальный план. Шквал аплодисментов. Воистину, мастер-класс по самосохранению. Привязанность – человеческое чувство, а Джину… Джину перестал быть человеком много веков назад. Он давно сбросил эту часть себя, словно змея сбрасывает старую кожу. И всё же его не покидал вопрос: был ли он когда-нибудь человеком на самом деле? Заслуживает ли он право называться человеком? Он сомневался. Сомневался, что заслуживает чего-либо вообще. Возможно, именно поэтому его душа так отчаянно цеплялась за Руми – потому что ей больше некуда было деться. Ни одна загробная жизнь не примет его. Ни один рай не распахнет свои врата для такого, как он. Ему не суждено переродиться, как духам, заслужившим покой. Он совершил слишком много зла, слишком много темных дел, слишком много ошибок. Он не имел права надеяться на что-то столь светлое и прекрасное. И всё же, даже в своём отчаянии, упрямая часть его души не хотела сдаваться. Часть, которая всё ещё верила, что есть нечто большее, нечто за пределами этой бесконечной пустоты. Что-то, что стоит запомнить.

— Джину… Если ты меня слышишь, вернись, вернись ко мне.

В теле Джину пробежала странная дрожь, словно от прикосновения чего-то чуждого. Казалось, невидимые руки, властные и собственнические, охватили его, проникли в нервную систему и отдали приказ. Не совет, не просьба, а неоспоримое повеление, затрагивающее что-то глубоко внутри. И подобно марионетке, тело подчинилось, повинуясь голосу. То, что сказала Руми, было больше, чем просто просьба. Это был приказ. Джину всегда хорошо выполнял приказы, особенно приказы Гви-Ма. Он никогда не оступался, не нарушал правил, не игнорировал указания. Если теперь его тело требовало подчиниться зову Руми, значит, так тому и быть. Волна странного ощущения, словно рябь на воде от лёгкого ветра, прошла сквозь него. Он парил, невесомый, но словно погружённый в воду. Тело словно перестало существовать, или существовало где-то далеко, вне досягаемости. Он попытался пошевелиться, но это было всё равно что плыть в густой тишине. В своём воображении он боролся, чтобы доплыть до Руми, ждущей где-то совсем рядом. И возникла мантра. Руми. Руми. Руми. Имя повторялось навязчиво, бесконечно, словно удерживая его на плаву, словно будучи единственной опорой в его существовании. Он не мог избавиться от него, не мог думать ни о чём другом. Мир сузился до одной этой мысли. Руми. Руми. Руми. И вдруг... Громкий удар, словно тело врезалось в дерево. Свет. Головокружение. Смятение. Тошнота. Боль накатывала волнами, острая и безжалостная, разрывающая на части. Джину вдохнул, но воздух показался чужим, застрявшим в горле. Грудь судорожно вздымалась, пытаясь насытиться кислородом, словно после долгого утопления. Он не мог думать, не мог сосредоточиться. Тело, бывшее невесомым и пронизанное странными ощущениями, теперь казалось сломанным, смятым и мучительно твёрдым. Конечности – его ли они? – скрючились под ним. Грудь вздымалась, пытаясь вспомнить, как дышать. И холод. Ледяная поверхность, словно колючий лёд, впивалась в кожу, погружая его в новую, дезориентирующую реальность. — О божечки! Знакомый голос прорезал пелену и шум в голове. Джину издал гортанный стон – непроизвольный, грубый, инстинктивный звук. Постойте… Он мог издавать звуки? Говорить? Так долго всё, что он хотел сказать, было заперто в сознании, недосягаемо. А теперь… — Э-э, ребята, скажите мне, что я не сплю, — произнёс другой голос, низкий и неуверенный. — На нашем кофейном столике сидит демон. Который, кстати, уничтожил всю нашу еду. Джину едва разбирал слова, но тон был безошибочно узнаваем – одна из подруг Руми. Он попытался пошевелиться, отреагировать, но тело отказывалось подчиняться. Мышцы слабо подёргивались, непривычные и нескоординированные, словно у новорождённого, впервые пробующего свои конечности. Пальцы. У него были пальцы. И ногти на ногах. И голова, – подумал он. Да, голова. Медленно, с трудом он попытался ею повертеть, но почувствовал, как чьи-то руки схватили его за плечи. — Джину? Этот голос… Это была она. Руми. Её тон теперь был мягче, в нём звучало нечто, что он не мог определить: тревога? Облегчение? С трудом разомкнув веки, Джину ощутил, как свет безжалостно ранит его глаза. Мир, словно из тумана, постепенно обретал очертания, выплывая из расплывчатости небытия. Яркие огни… И три лица. Три пары глаз, устремленных на него с пристальным вниманием. Среди них выделялось лицо Руми, даже в его дезориентированном сознании сияющее властью и притягательностью, словно она – некий центр, якорь, удерживающий его в реальности. Моргнув, Джину ощутил, как зрение проясняется. Две другие девушки стояли рядом, и на их лицах застыло то ли потрясение, то ли недоверие. В руках они сжимали светящееся оружие, готовые к бою, будто он собирался совершить нечто ужасное. Ироничный смех застрял в горле – он едва мог дышать, какая уж тут битва с двумя Охотницами? — Руми… — прохрипел Джину, собственный голос прозвучал чужим и надтреснутым. Ответ последовал не сразу, но во взгляде, которым она одарила его, он прочел всё, что хотел знать. Он пришел к ней. Он здесь.