Глава I. «Грех»

I can't stop from sinning

My halo's just a hole

The deeper that I get inside you

The deeper you will fall

— Falling In Reverse, "God Is A Weapon"

      Лестница скрипела под ее шагами – всегда на шестнадцатой ступени. Грейнджер не спотыкалась: за столько месяцев мышечная память делала за неё всё. Один, два, три — сжав пальцы в кулак, она считала про себя, как считала каждое утро, каждый вечер, каждый раз, когда раствор зелья отпускал её ровно настолько, чтобы она могла ходить.       Шестнадцать. Скрип.       Восемнадцать. Стена.       Двадцать один. Пауза.       Двадцать пять. Снова стена.              Медленно, шаг за шагом, она поднималась к себе. В камеру. Стоило очень больших усилий не думать об этом. Обо всем, как обернулся исход войны. Не думать вслух.       Она держалась за шершавые перила подрагивающими пальцами, в принадлежности которых сомневалась. Руки были словно не ее, чужие и мокрые – то ли от пота, то ли от слез. То ли от жестоко вымытых воспоминаний, которые утекали с каждым зельем, как жидкость из треснувшего кувшина.       Вспышка света — не из воспоминания, а изнутри черепа.       Гарри.       Его глаза.       Гарри, лицо которого падает в ладони, и кричащий так, что у Гермионы сводит желудок даже сейчас.       Милый Гарри, который больше ничего не видит. Никого. Никогда. Даже её.       Следующий шаг — резче. Механика.       Снова темнота. И в ней — Рон, с окровавленным виском, тянущий к ней руку. А может, просто дрожащая тень. А может, это был не он. Всё слишком размыто. Как будто зелье оставило кадры, но удалило звук.       Они больше не Золотое трио. Они больше — никто. Друг для друга и для остальных.       Гермиона вжимается плечом в стену, на том самом витке лестницы, где камень прогнулся от её веса, после сотни раз соприкосновений. Холод и влага сквозь тонкую больничную ткань халата — как напоминание, что она ещё здесь. Она физически здесь. Она зажмуривает глаза. Не потому что плачет. Просто... чтобы задержаться в обездвиженной темноте. Без лиц. Без голосов. Без скрипа.       Только на секунду.       Шаг. Шаг. Ещё один.       Наконец — коридор. Прямая линия, ведущая к её двери.       Той самой, с потёртым пятном у замка — она всегда попадала ключом с первого раза. Всегда.       Ключ, мертвым грузом хранящийся в кармане. Холодный. Родной.       Она механически, как и сто раз до этого, достает его наружу, прислоняя к скважине.       Но…       Щелчок.       Нет.       Гермиона замирает.       Щелчок снова.       Дверь не открывается.       Пальцы дрожат. Она переводит взгляд на замок, как будто он может объясниться. Ключ не подходит.       Её ключ.       Сердце пропускает удар, потом ещё один.       Слабый лязг слышится изнутри, и … дверь открывается.       — Какого… Грейнджер? — повышенный требовательный тон раздраженного на пороге Теодора Нотта, которого никто не видел со дня финальной битвы в Хогвартсе, в мгновение ока переходит на иступленный шепот.       А Гермиона просто смотрит. Молчит.       Потому что вдруг не помнит — где именно начинается кошмар.       И заканчивается ли он вообще.       Очертания Теодора вытекали из мрака, где слизеринец-дезертир казался приведением из давно ушедшей жизни, разве что не просвечивал. Он был небрит, с запавшими глазами. На нём был старый свитер, явно не его. Левый рукав подшит. Под ним — кровь. Старая или новая — оставалось только гадать. Фрагменты памяти ехидно подсказывали Гермионе, что гадания никогда не были ее сильной стороной.       — Грейнджер… — повторил он, и теперь голос был другим. Низким, будто срывающимся с горла, поросшего пеплом. Ни угрозы тебе, ни приказа, ни приветствия.       Ну, здравствуй.       Она ничего не ответила.       Они просто стояли в оглушительной тишине, между открытой дверью и тьмой длинного коридора.       Мир застыл в промежутке между вопросом и ответом, между тем, как ключ не подошёл, и тем, как прошлое открыло ей дверь.       Вглядываясь в обескровленное, иссечённое сном без сновидений лицо сокурсника, Гермиона хотела подать голос, сказав что-то не к месту колкое и ироничное, на что бы хватило сил её мозгу в столь турбулентной ситуации, как внизу прогремел звук открывающегося засова: массивную входную дверь лаборатории на первом этаже открывали лишь в нескольких случаях, и оба были для гриффиндорки небезопасны и сулили боль.       Нотт не догадывался, что удар ладони Грейнджер, пришедшийся ему прямо в грудь, будет таким сильным — отпрянув назад, он едва сдержал равновесие, одной рукой потирая непредсказуемый ушиб, второй же впопыхах вынимая тонкую волшебную палочку из потёртого заднего кармана джинсов и наставляя ее на чёртову сошедшую с ума гриффиндорку. Та, с бешеным сердцем прислонившись спиной к двери в комнату, нервно подняла палочку в ответ, но тут же обернулась, выпаливая запирающие заклятия, как мантру. Её тело билось в ознобе.       — Мерлина тебе в пасть, ты что творишь?! — взорвался Тео, теряя на ходу остатки безмолвной стойкости.       В ответ из-под искр Коллопортуса и вслед за ним скороговоркой летящих усиливающих заклятий слышалось только тяжелое дыхание Гермионы Грейнджер, доказывающей вслух, что ЖАБА по заклинаниям она точно сдавала без шпаргалок. Мерлин, как дико, что мысль про экзамены пронеслась в его голове сейчас. Совсем позабытая, иная жизнь. Была ли она вообще?       Исступленно скользнула вдоль двери усталая фигурка девушки. Она, проверив плоды своего труда и дернув за ручку дверь дважды на себя, осталась довольна. Наконец, переведя дыхание, она посмотрела на Теодора снизу вверх, щурясь.       — Ты вломился, — хрипло сказала она, едва держа палочку прямо. — Ты вломился в лабораторию, где меня держали. Я думала… ты — один из них. Новый… смотритель. Или исследователь. Или… — она осеклась, словно сама испугалась окончательно своих предположений. — Не знаю, кто. Но точно не ты.       — Ты думала, что я?... — Тео покачнулся назад, как будто она не слова бросала, а камни. Он коротко рассмеялся, и смех был не радостным, а усталым, злым, почти надтреснутым. — Подопытная Волан-де-Морта, выжившая в какой-то... лаборатории? И ты думаешь, что я тебя туда засунул? Или с благословения кого-то туда зашёл? Гермиона, какого чёрта ты вообще делаешь здесь, в моей крепости? В моём убежище — за сто миль от проклятой Магической Британии?       — Убежище?! — с яростью в голосе повторила она, срываясь с последнего нерва. — Ты называешь эту пыточную убежищем? Ты хоть представляешь, что я там пережила? Плевать, где она территориально — если ты пришёл открыть ту дверь, ты — часть их. Я не ошибаюсь в таких вещах, Нотт.       — Ты ошибаешься во всём, Грейнджер, — прошипел он, понижая голос до ледяного. — Там, внизу, если кто-то и держал тебя, так это не я. Если бы я знал, что кто-то использует мои подземные этажи, поверь — всё вокруг давно бы горело. Я думал, что ты мертва.       — А я думала, что ты — трус, — отрезала она. — Исчез после финальной битвы. Ни на чьей стороне. Нигде. Как жалкий дезертир.       Тишина повисла между ними, слишком густая, чтобы прорезать её даже чарами.       — Лучше быть дезертиром, чем безвольным солдатом в чужой войне, — тихо сказал Тео. — И если я исчез — это потому, что отказался. От всего. От них. От вас. От себя.       Она приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать — может, оправдаться, может, спросить, может, просто произнести его имя: жгучая боль несправедливости резанула девушку в услышанном обвинении, непрошеные флешбэки замахнулись на новое появление перед её глазами — но не успели.       Дверь комнаты взорвалась, разлетаясь осколками бука, словно бумажная, а не зачарованная. Оглушительный удар отбросил Гермиону вбок — она ударилась плечом о стену и съехала вниз, едва не уронив палочку. Нотт инстинктивно отшатнулся, подняв щитовое, но было уже поздно: в пыльном проёме стоял Главный исследователь лаборатории — Драко Малфой.       Он был… полностью не похож на себя прежнего. Вызывающе не похож. Никаких магических мантий. Только чёрный, как мазут, идеально скроенный магловский костюм: узкий галстук, сверкающие туфли, перчатки. Волосы гладко зачёсаны назад, лицо — без капли краски, белое, как мел. Весь он — как нарисованный тушью призрак из другого мира. И мир этот явно был подчинён только одному человеку.       — Теодор.       Имя сорвалось с его губ, как плевок.       — Как приятно наконец застать тебя вживую. Я уж думал, ты — байка. Песенка. "Исчез в дыму на башне астрономии, где плакал о своей верности чистоте крови."       Тео не ответил. Только медленно опустил щит и остановился между Малфоем и отброшенной Бомбардой узницей.       — Драко, — процедил он. — Уйди.       — Уйди? — Малфой рассмеялся, поднимая бровь. Его ботинки скрипнули по выбившимся доскам, когда он перешагнул порог. — Это ты, кажется, покинул поле боя, Нотт. Не я. Не мы. Ты и был ушедшим. Призраком. Крыса в подполье.       Он бросил взгляд на Гермиону, словно только теперь заметил её, и его губы скривились в притворной вежливости:       — Какими радостями, Подопытное лицо номер один?       — Прекрати, — прошипел Нотт, уже на грани. Его пальцы сжались на палочке. — Ты пришёл не за тем, чтобы издеваться.       — Я пришёл за ней, — спокойно сказал Драко. — По приказу Того, чьё имя ты уже, наверное, забыл. Или дрожишь, когда слышишь. А, Нотт?       Он шагнул ближе.       — Удивительно, конечно, что ты рискнул спрятаться прямо у него под носом. Но ты же всегда был слишком умен для тривиальных задач.       Тео не шевелился. Только глаза его сузились, острые, как режущие осколки зеркала.       — А ты, Драко, — тихо выдохнул он, — всё ещё лаешь так, будто это заставляет тебя звучать, как мужчина. Хотя ты стал всего лишь чёрным галстуком на поводке.       Воздух задрожал, как перед дуэлью.       И в этой наэлектризованной тишине Гермиона поднялась с пола, опершись на стену. Глаза её были темны и ясны одновременно.       Малфой щёлкнул пальцами.       Две палочки вырвались из рук Грейнджер и Нотта почти одновременно. Их отбросило назад — не заклятием, а унижением. Унижением того, как броско Малфой материализовался из сомневающегося плаксивого подростка в безжалостного монстра за какой-то тщедушный срок.       — Вот теперь, — сказал Драко, — мы говорим на одном языке.       Он поднёс обе палочки к губам и что-то прошептал на змеиный манер, вызывая дрожь в воздухе. Сжимаемая сила прошлась по комнате, как ядовитая волна — и Грейнджер почувствовала, как будто что-то внутри неё сжалось. Как в клетке.       — Магические ключи этой комнаты больше не принадлежат ни одному из вас. Вы не выйдете. Не исчезнете. Не сможете вызвать патронуса. Не сможете даже аппарировать.       Он усмехнулся.       — Добро пожаловать на праздник моего гостеприимства.       Тео сделал шаг вперёд — и тут же рухнул на колени, вскрикнув от боли: всё тело пронзила вспышка, как от Круциатуса, но без единого слова. Просто… по воле Малфоя.       — Ты… не имел права… — прохрипел он.       — А скажи мне, Тео, когда в последний раз ты что-то имел? — Драко наклонился к нему, как бы между прочим, и с насмешкой добавил:       — Впрочем, с твоим отцом в Азкабане, с меткой, которую он так и не заслужил… и ты, и он, как всегда, остались ни с чем.       Он обернулся к Гермионе.       — Что до тебя, грязнокровка, — процедил он, и в его голосе уже не было аристократической насмешки. Только злость. Холодная и контролируемая. — Ты должна была быть в другом месте. С другой судьбой.       — Но раз уж ты здесь... сегодня вы оба играете по моим правилам.       Он подошёл ближе, медленно, театрально, вытягивая палочку перед собой, как дирижёр. Его длинная, острая тень упала на Грейнджер.       — Хочешь знать, что такое настоящая власть? Это не когда ты сражаешься. Это когда ты не можешь.       Тело девушки в который раз больно, до искр из глаз, впечатывается в безмолвный бетон стены.       — Оскверни, — холодный приказ до отвращения не вязался с жарким предвкушением в стальных глазах Испытателя Тёмного Лорда.       — Ты выжил из ума, — Тео не дернулся с места. — Единственный, кого я здесь готов осквернить, это ты, — прохрипел он, глядя в глаза Малфою с тем выражением, в котором сплавились ярость, отвращение и безысходность.       — Ах, Тео, Тео. Всегда с репликой. Всегда с позой, — Драко насмешливо прошелся мимо лучшего школьного друга, даже не взглянув на него.       — Знаешь, в чём разница между нами? Ты думаешь, что у тебя есть принципы, дружище. К слову, насчет осквернения — это была команда для грязнокровки.       Тихий щелчок аристократичными пальцами. Невербальное заклятие распахивает ноги Гермионы в стороны, с ее губ срывается унизительный, протестующий стон. Тонкая ткань халата не закрывает больше ни огромный синяк на внутренней стороне бедра, ни хлипкую полоску простого нижнего белья. Грейнджер с ненавистью прикусывает нижнюю губу, в панической неспособности сопротивляться.       — Невнимание подопытных — довольно распространенное явление, если верить статистике, — театрально вздохнув, Малфой так же незримо заставляет тело Теодора Нотта насильно, рывком проскользить по каменному полу и столкнуть его головой с острыми коленями бывшей героини войны. Тёмные кудри задевают ее бледную кожу, обе пары карих глаз смотрят друг на друга с обнаженным страхом.       — Давай, Грейнджер. Позволь ему поцеловать тебя для прелюдии: Теодор всегда у нас славился на весь факультет излишними ужимками джентльмена, — голос Малфоя источает чистое злорадство, пока пуговицы над грудью девушки, синхронно отрываясь от ткани, мелким звоном отбивают чечетку по камню. Неопрятные нити под горлом на халате торчат в разные стороны. На дне каштановых омутов слёзы позора.       — Я не обижу тебя. Поверь. Только пусть твой страх будет натуральным для него, — жарко успевает прошептать Теодор ей в районе шеи, тихо-тихо, перед тем, как его губы будут послушно спускаться все ниже, достигая её солнечного сплетения.       Гермиона, зажмурившись, еле зримо подаётся навстречу торсом, впервые позволяя себе крохотный замах на надежду. Что юноша напротив не лжёт. Что он такая же жертва обстоятельств, как и она сама.              Нотт грубо отталкивает ее к стене, сводя над головой грязнокровные руки, стискивая ледяные запястья крепкой хваткой. Глаза бывшей старосты своего факультета смотрят на него не мигая. Блеф? Или... нет?       — Мои страхи сбылись, дружище, — Нотт вполоборота смотрит на не демонстрирующее ровным счетом ничего лицо бывшего друга, — ты считаешь меня прилежным сокурсником и так себе другом, стоило мне один раз проявить при тебе тактичность в школьные годы. Предлагаю разделаться с этой иллюзией...       — Коснись уже её, и пусть она осквернит тебя. Докажи, что ты не зря языком работаешь, пытаясь меня заговорить. — Малфой оперся о подоконник, лениво смотря на них двоих свысока.       Оба понимают, что он не спустит с них глаз. Беспалочковая магия подавлена, их защиты изъяты. Гермиона дёргается в сторону, неуклюже и угловато, до последнего не поддаваясь правилам этой изощрённой показательной порки. Тео тяжело вздыхает, смотря на нее перед собой обречённо и умоляюще.       И тут он наклоняется к ней совершенно стремительно вновь, еле слышно шепча:       — Достань пояс.       Его пальцы без предупреждения касаются нежной плоти, раздвигая ее створки указательным и средним, пока вторая рука, не мешкая, разрывает тонкую ткань трусиков. Он не моргая смотрит на Грейнджер, пока та, корчась, всхлипывает и отворачивается, хмурясь от надругательского плевка врага и невозможности пошевелить нижними конечностями.       — Вернись ко мне, — шепчет Тео настырно. Обволакивающе.— Найди. Пояс. И спрячь его в карман.       Язык слизеринца горячей лавиной обрамляет крошечный бугорок. Стыд и животный отклик слышатся в ее возгласе. Малфой удостаивает сцену приподнятой бровью. Гермиона стыдливо, против своей воли касается ладонью макушки Теодора, сжимая её, пока вторая рука методично, аккуратно и незаметно высвобождает тонкий поясок из шлёвок по бокам, с проворностью магловского фокусника погружая его в карман.       Комната наполняется неслышимой от Гермионы Грейнджер откровенностью: ее стон звучит протяжно и мучительно. Сладострастно и пылко. Унизительно прекрасно.       Аплодисменты слышатся на другой стороне комнаты. Драко Малфой, искусственно ухмыляясь, не терпит прокомментировать:       — Вы как два обреченных, жалких клопа, — его ладони продолжают совершать хлопки, пока Исследователь огибает зал по кругу,  — похоже на невнятное копошение насекомых, ей Мерлин! Встаньте уже на ноги.       Щелчок пальцами.       Грейнджер ощущает, что она стоит прижатой к стене торсом Нотта. Воздуха катастрофически не хватает, она задыхается. А опуститься обратно на пол не может — когда уже это кончится?       — Все обойдется, — одними губами шепчет Нотт, но хаотичные, жестокие картинки из прошлого сильнее его заверений. Она брыкается, тряся спутавшимися локонами из стороны в сторону, не желая выносить ни секунды больше этого постановочного извращенного действа с собой.       Теодор ненавидит ту силу заклинания, что прижимает его тело к ней, грязно подписывая сегодняшнюю ужасную, невыносимую роль для него разнузданными телодвижениями. Горло юноши стягивают невидимые путы какого-то дерева, пока он не становится к Гермионе впритык. Путы ослабляют свою хватку, и Нотт трагически-явно догадывается, что нужно сделать.       Закидывая нагую ногу гриффиндорки себе на бедро и придавая ей равновесия, он пальцами помогает себе совершить неблагочестивый толчок. Она замирает. Ахает. Они оба искромсаны этим днем и этими играми. Слеза грязнокровки предательски струится по щекам, пока Тео, не сводя с неё молящего взора, толкается все резче и резче, позволив себе зажмуриться лишь однажды, когда он забывает, что они не одни в этих треклятых стенах.       — Я успел оглядеть твои скромные владения, дружище, — Малфой, зевая, подходит к той же стене, где замерли обе потные фигуры, и облокачивается о нее спиной, как ни в чем не бывало. — Что если вам, господа, переместиться в фарфоровую ванную? Полагаю, ты, Грейнджер, не видела таких примерно никогда. Хоть умрешь не зря, поставив жалкую галочку в своем по-ханженски подробном списке дел.       Гермиона обессиленно и зло плюет на пол. Ровно под ноги извращенцу, настолько близко, насколько может. Малфой разочарованно качает головой.       — Как ты могла зваться самой умной ведьмой своего поколения, Грейнджер, если ты даже не в силах рассчитать вероятность успеха спасения своей задницы в подавляюще прискорбном распределении сил относительно тебя? Тебе явно стоило играть партии в волшебные шахматы со своими дружками, может быть, тактика была бы тебе не чужда. Слепой Поттер тебе уже вряд ли предоставит урок...       Это было самой последней каплей. Гермиона закричала навзрыд, замахиваясь руками на воздух. Уродливый, жестокий, бесчеловечный слуга в подчинении ходячего сгустка ненависти на весь мир! Если бы она только смогла выцарапать хоть малейший шанс выбраться отсюда... Злоба и разрывающая грудную клетку не унимающаяся боль клокотали в ней дичайшим протестом и запредельным пульсом.       — Мразь! Подонок никчемный... — слезы девушки заглушают её же проклятья. У Теодора впервые после битвы за Хогвартс сжимается сердце, и он чувствует тонны вины. Килотонны вины.       — Странная реакция на широкий жест, — поправляя холёный галстук, Малфой придает своей реплике особо расстроенное звучание. — Будьте же оба как дома!       У Тео немеет плечо, когда его тело со всей силы приземляется на эмалированную плитку за ванной. Чертов ублюдок. Грейнджер перенесена мощнейшим заклинанием, и, сгибаясь пополам у его ног, подавляла изо всех сил вой нечеловеческого рода. У Тео желваки заходили ходуном. Ослабить бы лишь часть его тела, и все его тормоза будут сброшены в ноль... Жалкая, карикатурная пародия на человека — вот что осталось от его лучшего некогда друга.       — Всегда мечтал уточнить, прочищен ли дымоход гриффиндорской занозы домовыми эльфами, от которых она верещала, как обласканная вусмерть сука, — голос Драко вновь возвращается к холодному, безэмоциональному тембру. — Какая удача тебе открылась, Нотт, дружище!       Тео разбил кулаком нежный узор на плитке сзади себя. Трещина узкими усиками пустила на стене хрупкую паутинку. Драко раздраженно цокнул языком:       — Давай только без побочных сцен, ладно? Мы все жаждем продолжения веселья! И доказательств теорий, которые ты, кстати, Нотт, тоже строил, начиная со Святочного бала на четвертом курсе.       Жалкий псих. Дегенерат, слетевший с катушек. Грейнджер слабо потянула его за руку. Теодор опешил. Она молчала, просто тяжело и сбивчиво дышала, вероятно желая всеми фибрами души, чтобы Нотт сымитировал процесс. Но как, черт возьми? Малфой стоит прямо перед ними, в проеме грёбаной ванны!       Безрассудно, он повернулся спиной, чувствуя, что кроме злости и ненависти в нём не осталось даже кромки стыда. Малфой размеренно сместил ракурс, делая широкий шаг в центр ванной комнаты, наблюдая за парнем и девушкой пристально, смеясь одними больными глазами.       — Сними с нее хотя бы это чёртово тряпье, — сквозь зубы процедил Тео, ощущая, как его верхняя часть туловища осталась неподвижной.       — Разбирайся с ней сам, —  самодовольно и, уже порядком устав от «спектакля», бросил Драко в ответ, ослабив телодвижение сокурсника на самую малость.       Грейнджер ещё ни разу не чувствовала такой пронзительной, сухой и бездушной боли. Ее уязвимость разрезали чем-то нечеловечески острым, отправив останки былого человеческого стержня на съедение горным троллям. Ни когда у нее на руках умирал Добби, ни когда глазницы Гарри вытекали часами под пытками прямо перед ее лицом. Ни когда ее пытали под разными дозами зелий в чёртовой Лаборатории. Она собрала все силы, чтобы не закричать так, что лопнут ушные перепонки. Лучше смерть, чем то, что делал Драко Малфой посредством сбежавшего с поля боя «друга».       Ноющая боль проникновения пропала так же быстро, как и коснулась ее. Как будто со стороны, Грейнджер услышала свой крик, граничащий с ужасом освобождения: нагой, окровавленный Тео прижимал жилистыми руками к острым загибающимся вовнутрь краям ванны мертвенно бледное лицо Драко Малфоя с закатывающимися серебряными глазами, затягивая пояс ее халата у него на шее.       — Тебя погубило собственное отсутствие хладнокровия, дружище.       Теодор подошел к умывальнику, включив холодную воду, и безмятежно опустил под ледяную струю окрашенные алой кровью пальцы.       Гермиона не контролирует больше истерику, срываясь на жалобный плач, падая на кафель в судорогах. Нотт же, захлебываясь горечью мести и сожаления, зверски срывает с петель замызганную шторку, протягивая ее и, видя бездействие девушки, закутывает девушку в несуразную ткань, как беспомощного ребенка.        — Представь любое безопасное место в своей памяти, и трансгрессируй туда. У меня не будет слишком много времени, — Теодор деловито запахивает на ней края скользкой пленки и вкладывает ей в ладонь её же волос из слива. На непонимающую тихую боль во взгляде он коротко, но терпеливо отвечает:       — Портал, Гермиона.       И прежде чем она растворится в выворачивающей внутренности аппарации вперемешку с заревом моральной боли и ссадин на живой коже, она увидит, как Тео спускает нужду на тело, когда-то давно принадлежавшее его лучшему другу.