Глава II. «Искупление»

They said that God's a woman I’ll worship you the same Cause all I do is think about Saying your name in vain You might as well marry me

— Falling In Reverse, "God Is A Weapon"

      — Мы не убивали Вас, профессор, — это всё, на что хватает самообладания бравой гриффиндорке, завернутой в шуршащую шторку из ванной, выдать собственным голосом, прежде чем рухнуть на пыльный ковёр, и остаться так лежать ничком на Площади Гриммо, 12 несколько часов подряд. Пыльная фигура Альбуса Дамблдора, исчезающая под аккомпанемент её слов, — единственный свидетель потерявшего остатки сил профиля девушки в этих стенах.

***

      Просыпаясь от звука хлопнувшей форточки, она резко садится на прогнившем диване, судорожно соображая, кто мог её сюда переместить, а главное, сменить её наряд на пахнущую нафталином женскую шёлковую сорочку. Несуразная каша в голове сшибает все мысли тягучей и резкой, самой болезненной формой мигрени.       — Я тоже есть на гобелене, — очень знакомый шепот касается её сознания, и Гермиона осознанно не хочет поворачивать голову направо. Конечно, это всё объясняет: его чистокровность, его портал, его рук убийство. Его прикосновения.       Она встаёт, по-прежнему не смотря на слизеринца, и обхватывает зябко себя за плечи. Ей хочется крикнуть, чтобы он убирался и больше никогда к ней не подходил. Ей хочется, чтобы не было вчерашних суток, его подрагивающей руки на про́клятой коже, достигшего апогея в своем сумасшествии и извращенности Малфоя, его крови на руках того же, кто ласкал ее и чей язык вылизывал её начисто. Или без спроса забирал у нее все, что осталось? Как собрать воедино все осколки треснувшей памяти, порой подсовывающей гриффиндорке былые ужасные вещи, но в то же время прячущей в целях самозащиты фрагменты еще страшнее?       — Когда я сидела внизу на потрескавшемся сидении, около здания Лаборатории, я могла забыться на пару мгновений. Никому никогда не призналась бы, что остатки свежего воздуха, скопившегося над трубой слива соседней забегаловки, были единственным моим ожиданием каждый день. Просто чтобы покинуть этот смрад серых стен. Этого давящего потолка и прямых, как мои разговоры с друзьями, коридоров. Я тогда подумала о платанах. В детстве их запах дарил мне ощущение надежности и безопасности — смесь сухой травы и пыли. Я подумала об этом запахе вчера, и на какое-то время, знаешь, я даже забыла через что проходила изо дня в день последние шесть месяцев.       Она говорила медленно, вспоминая и рассуждая вслух, не сбиваясь на быстрый темп. Но голос её все равно подрагивал.       — Гермиона... — Теодор поднялся со стула, за высокой спинкой которого сидел все это время. — Гермиона, паролем к порталу от физического поля, в котором я создал свое убежище, был простой вопрос — «чем пахнут платаны?» Я бы никогда не поверил, что это совпадение, не выпади мне шанса... — он не договорил. «Узнать тебя» прозвучало бы c особой изощренной степенью жестоко.       Повернувшись наконец к юноше, Гермиона не скрыла бегущую по острым скулам дорожку слёз. Она увидела его глаза. Не те, которыми он смотрел на неё из темноты Лаборатории — блестящие от подавленного возбуждения и власти. А те, которые когда-то мелькали в библиотеке, когда он засовывал руки в карманы мантии, слушая, как она вслух спорит с книгой. Сейчас в этих глазах было слишком много. Слишком много войны, слишком много боли, слишком много вины — и опасное, почти отчаянное стремление к прощению. Не к искуплению — к ней.              — Чем они пахнут для тебя?       Нотт поёжился. Была не была.              — Твоей беззащитной спиной.       Гермиона забыла, как дышать. Все слова, все доводы, вся боль, оттачиваемая последними сутками, как острый нож, — вдруг растаяли. Осталась только кожа. И дрожь внутри. Осталась только она — с обнажённой до кости душой — и он, стоящий перед ней с распахнутыми ранами, которых она не простила, но которые теперь были и её тоже.       Нотт всматривался в неё, не двигаясь, как если бы любое движение могло разрушить это хрупкое, невозможное «сейчас». И вдруг — словно слетела последняя блокировка в его голосе, в теле, в проклятом уме, натренированном прятаться:       — Я вспоминал, как ты обнимала колени, когда читала во время летних экзаменов. Как ты морщилась от дискомфорта полета на метле, но никому не хотела это показывать. Ты… ты пахнешь не благовониями и не грёбаной памятью. Ты пахнешь домом. Моим. Единственным, каким я его знал.       Он замер. Дальше было только падение. Или спасение.       Гермиона подошла к нему почти впритык. Ладонь дрожала, как пару часов назад, когда обезумевший человек пытался срежиссироварть насилие. Физическое. Моральное. Каким подвергся сам. Лоб Теодора был горячий, как лихорадка. Она наклонилась ближе, и что-то в ней треснуло — хрустом, громко, необратимо. Всё, что она держала в себе — правила, страхи, долг, даже ненависть к случившейся жестокости— развалилось на куски. Жестокость ли была пущена корнями в ее вены, помчавшись по грязной крови, поселившись в ней навсегда? Или с самого начала он вручил ей в руки... доверие?       — Ты не заслужил этого. Ни прощения, ни меня. Но я устала держать тебя за горло в своей голове. Я просто… хочу знать, что это было. И почему, несмотря ни на что, я хочу целовать каждый твой грёбаный ушиб.       Он всхлипнул — выдохом, судорогой, как будто его сорвало с петель. И в следующее мгновение они оба рухнули в этот объятие — не как утешение, а как признание. Как истерика. Как последнее и первое решение. Рваные поцелуи кожи, как попытка стереть боль чувством.       Всё слетело. Предохранители, принципы, страх перед близостью. Остались только губы, влажные от слёз. Пальцы, вцепившиеся в волосы. И сердца, бьющиеся в унисон в каком-то новом ритме, на обугленных останках старого мира.

***

      Она никогда не признается, как почувствовала, что вновь впервые способна была на создание патронуса, когда его губы коснулись ее солнечного сплетения.       Он никогда не признается, что Малфой с самого начала проиграл, выбрав в качестве осквернения персоны Тео его же собственный выбор сердца.       Либо они оба признаются друг другу, но чуть позже.