1. "И всё." - Терпение.

Почитай отца твоего и мать твою, чтобы тебе было хорошо и чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе. Исход 20:12

***

Она не знала криков или избиений, что уже было не плохо. Никогда не унижали, не пытались воспитать кнутом. Не пытались воспитать вообще. Её не заставляли рано повзрослеть, не пытались заставить выучить что-то, что никак не могло осесть в голове. Словно всем легче, пока она остаётся ребёнком, коим и должна быть. Легче, пока не понимает множества вещей, и пока на любой серьёзный вопрос не обязательно отвечать тем же серьёзным образом. Можно отвертеться, выдумать что-то, кинуть очередную фразу про "так надо", "это потому что тучка плачет", что либо ещё. В конце концов, звания "хорошего отца" достигнуть он не пытался. Папа заплетал ей косички перед прогулкой в парке. Покупал красивые бантики. А потом они шли по тропе, через деревья. Он держал её руку, едва ощутимо, никак не сжимая. Словно мог случайно отпустить в любой момент, и даже не заметить, не оглянуться, если она вдруг отстанет. Редко что-то рассказывал. Да и Эшли вопросов не задавала. Бывало, пройдут мимо дерева, а на ней сидит белочка. Отец достанет пару орешков с кармана, даст в ладошку Эшли, говоря присесть и подождать. Она сядет. И ждёт, и ждёт. Ждать она умела. Папа за это время порой успевал даже сходить в ближайший ларёк, за бутылкой какого-то своего напитка. А затем белочка подбегала. Брала орешек, и быстро-быстро, стоило глазом моргнуть, убегала обратно ввысь по дереву. В такие моменты дети испытывают восторг. Улыбаются до ушей, визжат, прыгают и отдёргивают руки, смеются громко и задорно. Никогда в жизни такого восторга она не испытывала. Эшли лишь кивнёт. Посмотрит на белочку пару секунд, и вернётся к папе, устроившемуся на лавочке. Он дежурно спросит: "ну и как?", а девочка улыбнётся своей широкой улыбкой, детской, но совсем пустой, без огонька в глазах. "Прикольно". И всё. И всё. Папа готовил ужин. Не ахти, не самое вкусное, что может быть в мире, но Эшли ела, Эшли не жаловалась. Она вообще никогда не жаловалась. После ужина не просила сладкого. Попросту его не ела. Морщилась, когда во рту оказывалась слишком сладкая конфета, да и ела в целом редко. Отец за её питанием не следил: чё ж заставлять мелочь, если она не хочет? Как будет умирать с голоду, так сама и поймёт, что надо прийти и поесть. Свобода выбора, в её восемь лет. Сама выбирала когда есть, когда спать, как и где играть. После ужина она поднималась наверх, в единственную там комнатку, которую папа отдал ей. Сидела на полу, играя своими пони. Какие-то невнятные игры, без сюжета и задумки, в полной тишине, и лишь изредка она шептала себе под нос какие-то разговоры. Порой отец звал её к себе. Каждый вечер он сидел на диване перед телевизором, смотря новости и фильмы, программы про природу, выпивая какой-то напиток из бутылки, пока не уснёт на том же диване. Запах этих бутылок Эшли не нравился, по утрам, когда отец уже спешил на работу, они часто валялись на полу на первом этаже, то тут, то там, но на выходных отец всегда их выносил, все до единой. Когда Эшли приходила, садилась рядом на диван, папа трепал её по голове. Приобнимал за плечи, всего на минутку, и ничего не говорил. А в особо удачные моменты, давал ей в руки пульт. Они смотрели мульт про пони вместе, и Эшли почти никогда не комментировала происходящее. «И кто же твоя любимая пони?» - скучающе спрашивал отец, словно любой другой ребёнок уже рассказал бы про это сам, болтая и болтая и болтая без умолку. «Старлайт.» - сразу же отвечает ему дочь, соскальзывая с дивана на пол. И всё. И всё. Одежду на день Эшли обычно подбирала сама. Сама занималась своей же гигиеной, отец лишь мыл её голову каждое воскресенье. Каким-то шампунем, даже не детским, а иногда вполне мог использовать и свой собственный, когда зарплаты не хватало на другой. Затем небрежно заматывал волосы в полотенце, уже зная, что утром будет долго пытаться их вычесать. Эшли будет ойкать и шипеть, кусать свои щёки от боли, быть может даже наконец-то пожалуется, как нормальный ребёнок, кинув недовольное "больно", но на этом всё. А затем, с очередной косичкой, оба опаздывающие, разбегутся из дома. В школу она тоже порой ходила сама. А что же, это вам не город с кучей улиц. В их деревне все друг друга знали. Были у Эшли и маечки, и свитера, и сарафанчики красивые, штанишки и колготки, ботинки всегда были, пусть немного, дай бог две пары, но зато по размеру, и даже как новенькие. Не было ощущения, что этот ребёнок живёт в недостатке, но что-то холодное всё равно оставалось. Что-то выдавало то, что её не целовали в лобик, и мама никогда не прижимала её к своей груди, не гладила волосики, не перебирала прядки, проверяя её головушку на наличие вшей. Всегда она была одета в какие-то вещи со шкафа. Не подобранные специально для красивого фото с классом или игры на свежем воздухе на физкультуре. Просто свитерок и штаны со шкафа, не важно, сочитаются ли они. Чистые, и пахнут дешёвым порошком. Для прогулок же отец порой выбирал для неё одежду сам. Надо же хоть иногда приводить своё чадо в порядок. И тогда, вместо косичек, заплетал что-то другое. Пусть фантазии на прически особо и не было, но хотя бы косички у него получались симпатичные. А затем закалывал прядки какой-то заколочкой с цветочком. Словно с куколкой играл, чтобы поставить на полку, чтобы все видели, чтобы все знали, что о своей куколке он заботится. И всё. Эшли никогда в целом не жаловалась, что её обижают во дворе. Не знала, что будет делать папа, если она скажет, но не нуждалась в этом знании. Скажет ли он ей, что это всё ерунда, или пойдет поговорить с ребятами со двора, в любом случае, ничего никогда не меняется. Не жаловалась на задирки, на слухи, ходящие по деревне средь взрослых и детей. Не спрашивала про маму или про то, почему же у неё так много болезней: и с ножками проблема, и с кровью тоже. Не спрашивала, почему мама ушла, и куда, и вернётся ли. Не вернётся, ясно же. Мамы, которые планируют вернуться, не оставляют своих дочерей у чужого порога. Так что заместо жалоб или вопросов, она предпочла игнорирование. Оскорбления в свою сторону не нравились. Не могла она сказать, кто такой "ублюдок", и почему её так называют, но терпела, терпела и пряталась за спину девочки-соседки вновь, цепляясь за её зелёную футболку. И всё. А однажды папа взял её с собой на море. Они летели на самолёте даже, и Эшли проспала почти весь полёт. Песок оказался горячим, вода - холодной. Папа затянул её купаться один раз, специально купил ей красивый сдельный купальник, который она больше ни разу не надела. Приплыл с ней на глубину, пытаясь научить "плавать", и неприятно улыбался, когда она хлебала солёной воды. Не объяснял, как нужно гребсти руками или руками, а лишь оставлял недалеко, отплывал на пару шагов назад, успевая только вытаскивать с воды, когда Эшли уже пропадала под маленькой волной. Доктор говорил что ей полезно ходить по камням. Вечером папа уходил в бар недалеко от берега моря, взрослых почти не оставалось рядом. Какие-то другие дети строили замок из песка. Эшли видела такое только в мультиках раньше, но замок тех детей совсем не был похож на замок. Кучка некрасивого мокрого песка. Какая-то девочка её возраста подбежала, позвала её гулять. Эшли запомнила её, потому что её глаза были разного цвета. Забавная. У неё были не очень длинные волосы, завязанные в два маленьких светлых хвостика, и она всё щебетала про какие-то мультики и игрушки, которыми сама Эшли даже не интересовалась. Чего уж тянуть, если говорить не хочешь? В какой-то момент Эшли просто молча встала, уходя в сторону воды. Она была ещё холоднее, чем днём, а дно было устелено камнями. Большими, поменьше, обточенными морской водой. Так что она просто пошла по ним, иногда подскальзываясь и чудом не падая, проходя по всей ширине пляжа, до самого его конца. А затем обратно. Ножки уже болели, она хромала. Вернулась на своё место уже когда стало совсем темно. Других детей не осталось, их увели родители, а отца всё не было. И не было. И не было. Она сидела на берегу, кидая камушки в воду, потому что не хотелось идти куда-то ещё. А когда стало совсем уж скучно, всё таки пошла к тому бару, куда уходил отец. Он сидел внутри, выпивший своих напитков, с какой-то тётей, и смеялся. Эшли потянула его за руку пару раз, и кинув громкое "пардон!" своей собеседнице, папа наклонился к ней. А она кинула лишь "папочка, я спать хочу". И всё. И всё. Когда Эшли пропала, это стало ясно сразу. Она не ждала его с работы вечером у дома, как делала это обычно, ведь не могла попасть домой, пока папы нет. Её не было во дворе, не было в песочнице на площадке. Зато была компашка ребят постарше. Напуганные запыханные, пара мальчишек, одна девчонка. Что-то лепетали взрослым. Что-то говорили про гору. Что-то сделали тупое. Эшли пропала. По официальной версии. Кто-то говорил, пошли на гору из интереса, из спора. Кто-то говорил, что случайно всё, она сама упала. Кто-то говорил, что толкнули. Случайно, специально, кто ж их разберёт. Эшли пропала. В доме не стало тише. Тихо было как и всегда. Просто всё таки никто теперь не выходил на ужин, не смотрел мультик про пони в свободное время. Просто не скрипел больше полом никто на втором этаже. Было сложно назвать его скорбящим отцом. Он чувствовал... Что-то. Что-то такое же, как в тот день, когда он вернулся домой, и обнаружил, что его сестра внезапно съехала, оставив его одного в этом доме. Что-то вроде мелкого укола одиночества, а может и скуки. Что-то, сродни того, как когда ты потерял что-то очень интересное. Какую-то любимую вещичку, талисман удачи. Тоска, вот как можно было описать его ощущение. Отцы не горюют так по своим дочерям, так тоскует человек, разбивший свой телефон. А Эшли пропала. И всё.