2. "Пахнет жизнью". - все души.

Кто-то мечтает о большой и крепкой семье. С братьями и сестрами, добрым папой и заботливой мамой. Это ведь так хорошо, когда в детстве тебе есть с кем играть, веселиться и резвиться, а во взрослом возрасте, выпорхнув из родительского гнёздышка, ты всё равно знаешь, что в случае чего, у тебя есть много вариантов, где попросить помощи. И, конечно же, без раздумий помочь и самому. На деле же, так бывает не всегда. Конечно, иметь большую семью по-особому приятно, но одно дело, когда этих людей ты знаешь с рождения. Они всегда были рядом, ты узнавал их постепенно, да и как никак, они тебе родственники. Когда в обществе выяснилось, что каждый ребёнок, что когда-либо считался пропавшим, уйдя на гору, оказался жив, люди не переставали охать и ахать. Прошло столько лет, да и дети пропадали не в один день, между ними были большие промежутки, а тут - вот они! Стоят, живые здоровые, и каждый ровно в том возрасте и виде, в котором запечатлился на своём давнем-давнем плакате "пропал ребёнок". С того момента общественность поделилась на две стороны. Первые кричали и уверяли, что не смотря на целостность детей в данный момент, монстров, а особенно короля Азгора, нельзя ни в коем случае прощать ни за одну из детских смертей. Ведь так или иначе, ранее этих детей он убил. Своими же руками. И аморально удерживал их души в банках не один десяток лет. За это время дети ведь могли, нет, должны были вырасти, и провести большую, долгую и хорошую жизнь здесь, на поверхности, вместе со своими родными и друзьями. У них ведь было будущее, что монстры так жалко отняли, а теперь, пусть дети и вернулись к жизни, они как не пришей кобыле хвост. Никуда не пнутся. Никому не нужны. Другие же уверяли первых, что ничего непростительного в этом нет, и монстрам стоит дать ещё один шанс. В конце концов, хоть потеря по их вине и была, но она ведь была временной! Дети живы и здоровы, и снова могут резвиться на солнышке, как и раньше. Могут учиться, вырасти, и всё таки прожить свою хорошую жизнь здесь, на поверхности. Как и должно было быть. Ведь в конце концов, все получили свою хорошую концовку, или же получат её в будущем. Споры шли долго, идут и до сих пор. Но почему-то никто из них так и не додумался, чтобы спросить личного мнения у потерпевшей стороны. Никто не интересовался тем, что думали сами дети, и держали ли какую-то злость или обиду. А их же мнения.. Разделились. Кто-то не держал зла совсем. Продолжал улыбаться и вежливо за всё благодарить, принимая всё, что предлагали. Другие откровенно злились. Азгора даже видеть не хотели, не в силах простить свою упущенную судьбу, и тоскуя по семье. В конце концов, их злость хоть и была обоснована, но шла не от ненависти. А так, просто. От безысходности. Безысходность. То, что каждый из них испытал самым первым делом. Куда теперь идти? Где же приткнуться? Куда можно податься, где найти крышу, любовь и уют? Куда идти? Кому они нужны? Некоторые открыто плакали, растирая слёзы по щекам, вперебой пытаясь сказать что-то присевшей около них Ториэль. Другие же, которые не плакали, лишь отстранённо стояли позади, сверля взглядом пол. Каждый чувствовал одно и то же. Обиду, кислоту. Нежелание находиться тут. Словно было бы лучше, если бы их души всё таки просто наконец-то упокоились. Нашли покой. А не возвращали к жизни их тела и разумы. Не хотелось жить теперь. Жить здесь. Жить сейчас. Гиперзаботливое сердце Ториэль, созданное для любви ко всему живому и маленькому, разрывалось. Мягкие лапы обнимали каждого ребёнка, что когда либо приходил к ней, и которого она отпускала. И она тоскливо прижимала их к себе, понимая, что она не в силах оставить их у себя. Не в силах воспитать. Они не котята, которых можно просто притащить в дом и кормить два раза в день. У неё уже жили Фриск, и даже с этим одним ребёнком порой бывало трудно. Она выяснила, что раньше Фриск жили по приютам. То там, то здесь, они меняли приюты раз пять или семь за всю свою жизнь. И из их рассказов, в людских "детских домах" было не очень хорошо. Были взрослые, не желающие добросовестно выполнять свою работу, и были дети, пропитанные горькой обидой и злобой ко всем вокруг. Так что от мысли, что всех этих шестерых детишек скорее всего заберут по таким приютам, её сердце болело ещё сильнее. Помощь пришла. Не совсем от того, от кого бы хотелось. Азгор подписал договор с кем-то из человеческих представителей. Совместно, выделили средства. И вот, на окраине города Фресно, находящегося не так далеко от печально известной горы Эботт, был возведён не большой, но уютный и крепкий домик. Частный, с ограждённой забором территорией, двухэтажный, с кучей спален и сразу несколькими ванными. Ведь так или иначе, каждому ребёнку нужно было иметь свой собственный уголочек. Особенно после той судьбы, что выпала на из долю. Государства выделяли средства, для присмотра за детьми, что был точно нужен, были наняты несколько женщин. Они не были полноценными "мамами", менялись по сменам. Всего-то принести продукты, приготовить еду, помочь в уборке, а затем уйти, а следующая девушка должна будет провести с детьми в доме ночь. На всякий случай. Во избежание неприятных ситуаций. Но больше всех, конечно, захаживала к детям сама мисс Ториэль. Всегда что-то приносила, всегда обнимала и гладила каждого, всегда выдавала больше контроля, чем было нужно. И так, начали жить. Поначалу было трудно. Шестеро детей, практически незнакомых между собой. Почти последнее, что они помнят - свои далёкие семьи, утерянная жизнь. Тоска. Воспоминания последние, словно должны были быть вот вот недавно, но в то же время, между прошлым и настоящим находилась такая пугающая пустота, словно они просто потеряли свои воспоминания за последние несколько десятилетий. А теперь они вот тут. И их селят в дом, полный таких же обездоленных детей, со словами: "вот вам, живите. Сами. Вместе." Но всё же, это было лучше, чем соглашаться идти в любой самый обычный приют, полный сотен озлобленных детей и без должной заботы или хотя бы гарантии на жизнь в новой семье. И даже по ощущениям, новую семью никто из них принять бы не смог. И так шли дни, недели, месяца. Как-то постепенно, даже медленно, но углы сглаживались. Напряжение постепенно исчезало. Дети, которые в первый месяц предпочитали даже не пересекаться, не высовывая носов дальше дверей своих комнат, теперь могли спокойно сидеть вместе на кухне, или пожелать друг другу доброго утра, случайно встретившись в коридоре. Затем, могли завести небольшую беседу. Лёгкую, совсем поверхностную. Пожаловаться на то, что у них кончилось молоко, или поделиться каким-нибудь советом против летней ночной жары. Как соседи, живущие в одной общаге. В целом, так постепенно они и начали называть свой новый дом. Не приютом, а общежитием. Они ведь, в конце концов, не беспризорники, да и сиротами некоторых из них назвать тяжело. Ведь родители у них оставались. Возможно, уже пожилые, живущие где-то далеко. И не хотелось их беспокоить. Глубокое желание новой встречи меркло, когда мысли заходили о том, что этим можно потревожить уже забытые раны. Или перед боязнью неловкости. Что сказать спустя столько лет? Как потом уйти опять, пусть на этот раз, может, и не навсегда? Так что, пусть возможность и была, никто пока что ей не пользовался. И каждый продолжал жить. Своей жизнью. Заниматься своими делами, находиться в своих комнатах, гулять по городу в одиночку, иногда сидеть вечером перед телевизором, всё ещё чувствуя неловкость от нахождения рядом другого жильца общаги. А затем, одним утром, вышедшие в коридор дети, обнаружили на полу сидяющую Аделин. Она сидела в своей розоватой ночнушке, похожей на что-то сказочное, как у принцессы, и не смущаясь никого, рисовала на своей двери. Птичек, цветочки, красивую местность с рекой. На неё смотрели, как-то неловко. Никто не решался бросить первого слова, пока Аделин вдруг не обернулась к стоящим, ярко улыбаясь. И пожелала доброго утра. «Я тут подумала» - щебетала она, случайно растерев зелёную краску по своей щеке. - «что наши двери слишком серые и скучные, даже табличек с именами нет! Как нам понять, кто где живёт?» От её "серой" двери уже и ничего не осталось. Ни одного серого места. Зелёные, голубые, жёлтые краски, вырисовывали знакомое некоторым из них место. Вот трава, вот река, и небольшая деревянная пристань на ней, вот прямо над ней дерево, а там, чуть дальше в тени, бревно, на которое часто дети бросали свои вещи, собираясь купаться. Аа, точно.. Это же была река из из родной деревни. — Как у тебя красиво получается.. - вырвалось у кого-то из них, и несколько детей машинально обернулись на светленького мальчика, одетого в забавную клетчатую красно-чёрную пижаму. — Правда? Спасибо! - улыбка Аделин не меркла, и под всеобщими взглядами она продолжала вести кистью по двери, так легко и ловко. Молчание. Кто-то из детей скрывается обратно в комнате, кто-то быстро шмыгает в душ. Скрип деревянных половиц, перед Аделин стоит мальчик. Голубые глаза, тёмные волосы, эта знакомая бледная кожа. Она знала его. Знала. Когда-то тогда, давно. Под неправильным именем. — Можно, я-.. могу я-.. - он робко запинается, почти краснеет от нелепости, показывая на краски, стоящие на полу. — Почему ты спрашиваешь, Филип? - Аделин жмурится, легко кивает - Конечно, бери И он взял. Взял краски, просто вырисовывая на двери единственное, что ещё не разучился. Птичку. Колибри. Большую, на всю дверь. В памяти смутно всплывали воспоминания о уроках рисования, что он был вынужден брать. А рисовать он не любил. Никогда не любил. Учить анатомию, построение, перспективу, рисовать натюрморты и скучные, не нужные ему портреты, терпеть не мог. Как скучно. Наверное, впервые в своей жизни он рисовал, и получал удовольствие. Всё ещё порой комплексовал, всё ещё видел кучи недостатков в вырисовывающемся результате. Но ему было интересно. Это было что-то новое, рисовать на двери. Постепенно, рядом присела девочка, самая младшая из них. Эшли выглядела так, словно рисовала чуть ли не впервые в жизни. Быть может, в тот раз они все впервые увидели, как этот ребёнок улыбается. По своему желанию, а не из вежливости. Она рисовала кривые детские цветочки, а затем нашла удовольствие в разрисовании своих ладошек и оставлении разноцветных отпечатков на двери. Затем рядом сел ребёнок чуть старше Эшли. Кажется, их звали Джетт. По глазам было видно, как сильно они хотели присоединиться, нарисовать на своей двери что-то крутое и оригинальное, но всё время то брали кисточку, то опускали её вновь. И так опять, и опять, пока рука не задрожала. Они поджали губы, нахмурились, словно мысленно сейчас были на грани какой-то плохой реакции, в виде "бросить, даже не попробовав", или даже слёз. Тогда же, Аделин вдруг подошла к ним, присев рядом. И улыбалась. И защебетала с ними, словно была полноценной подружкой, или даже сестрой. — У тебя же есть вещи, что тебе нравятся, правда? - спрашивала она, заглядывая в глаза. — Я.. Конечно есть! - Джетт фыркает, отводит взгляд, нервно крутя кисточку в руках. Словно стеснялись. - Я читаю про.. ну. Мне нравятся.. — Тебе нравятся динозавры, да? - Джетт резко оборачивается назад, видя Эшли, у двери прямо напротив ихней. Стыдливо опущенные глаза, вопросительный взгляд, мелкий кивок. — Я видела у тебя в руках фигурку. - спокойно поясняет малышка, возвращаясь к собственной двери. — Значит, динозавры, да? Какой твой любимый? - Аделин говорит так легко, от чего Джетт чувствует, что их никак не осуждают, не высмеивают. - Какой твой любимый? — Пте.. Птеродактили.. — Тогда, может, нарисуем его? Ответом был кивок. Аделин помогала практически всё первое время. Помогала словами. Объясняла, что и где лучше провести, но никак не направляла их руки. А затем, когда Джетт наловчились, вдруг встала, со словами "ну, теперь давай сами, ага?". И поймала на себе взгляд. То-ли испуганный, то-ли восхищённый, благодарный. Свободный в своих действиях. Неужели действительно Джетт может нарисовать на своей двери что угодно? Подходя к своей двери, смотря на то, как другие дети разрисовывали свои двери, она только и могла улыбнуться. И снова присесть, посмотреть на Филипа, сидящего прямо сбоку от неё. — У тебя красиво получается. Это колибри? — А? А! Я-.. - Фил вздрагивает, от чего невпопад мажет по двери. Смотрит на Аделин, прежде чем выдохнуть, подтянуться за салфеткой, пачку которых принёс кто-то из детей заранее. И вытирает лишнюю краску, пока не засохла. - Да, это.. Знаешь, мне всегда было легче рисовать птиц, так что.. Я немного.. Отлынивал от своих уроков рисования. Тихий смешок блондинки, она кивает, словно что-то вспомнила. — Да, правда.. Тебе не нравилось рисовать. — Ты помнишь.. - мальчик неловко хихикает, отворачиваясь к своей работе. И даже слабо улыбается. — Мне приятно, что вы все присоединились. - Аделин прерывает недолгое молчание, смотря на всё, что творится вокруг. - Это наивно с моей стороны, но.. Всё это выглядит как шаг, знаешь. Ну.. К нашему общему сближению. Глупо, да? Филип молчит. Молчит, старательно вырисовывая максимально ровную линию, прежде чем окунуть кисть в воду. — Нет. - мешает кисть в мутной воде, прежде чем впервые действительно посмотреть ей в глаза. - Это.. Действительно важный момент. Спасибо тебе за это. Сзади послышался новый скрип половиц, и над ними встал мальчик, держащий руки так, словно пытался не поддаться желанию свести указательные пальцы вместе. Он молчал до тех пор, пока к нему не обернулись сами, явно не зная, как правильно привлечь к себе внимание. — Джонатан! - Аделин улыбается ему, добродушно приветствуя - Ты тоже хочешь присоединиться? Джо мнётся, едва заметно шатается с ноги на ногу, прежде чем резво кивнуть: — Ну- Я в общем да! - выпаливает, улыбается, тянет нижний край своей футболки, на которую уже успел сменить красную пижаму. — О, конечно! - девушка оборачивается по сторонам, охает, замечая, что свободных кисточек у неё не остаётся. - Ох, сейчас, мне нужно найти кисточку для тебя! Сзади кто-то проходит мимо, скрываясь за одной из дверей, но Аделин в этот момент поднимает лежащие газетки и отодвигает стоящие стаканы с водой или пачки салфеток, сухих и мокрых. — Ребят, а ни у кого нет лишней чистой кисточки? Занятые дети отрываются от своих дверей. Кто-то сразу тянет "нет", кто-то начинает оглядываться по сторонам, прежде чем выдать тот же ответ. Ни у кого нет. Джонатан выглядит немного обеспокоено, почти неловко. Когда вдруг им протягивают две кисти, откуда-то со стороны. Перед глазами появилась девочка, в красной футболке и с зелёными заколками в волосах, держащими чёлку, дабы не лезла в глаза. И.. «ухтыы» - успел подумать Джонатан, заметив у неё проколотую бровь. Он молча берёт одну кисть из руки девушки, а вторую вытягивает Аделин, кладя её на пол возле себя, "про запас" — Спасибо большое! - громко кидает, а Джонатан успевает лишь согласно покивать, мол: "да-да, спасибо". — У меня ещё есть лак. - Ронни протягивает Аделин какой-то серый балончик, и та с удивлением на него смотрит, беря в руки. Роннет, кажется, ловит этот взгляд. - Когдв закончите, покройте двери лаком. Не слишком много, тонким слоем. Главное окна откройте везде, а то задохнёмся все. — Оо, спасибо большое! Я не подумала! - Аделин ставит балончик рядом с собой, беря кистью новый цвет. - Ронни, а ты не будешь рисовать? — Ээ.. Нет. - Как-то обескураженно пожимает плечами, словно даже не ожидала такого вопроса — Так категорично.. Почему нет? — Не люблю рисовать. Да и идей совсем нет. — Очень жаль! - девушка ведёт кистью по двери, успевая поглядывать на Ронни... о, и заметив, что Джонатан уже ловко ускользнул к своей двери, и, кажется, просил у кого-то рядом определённый цвет краски. — Удачи. - бросает Ронни, прежде чем направиться по лестнице вниз, судя по звукам, покинув дом и вовсе. Хотя не удивительно... Из них всех, Ронни, почему-то, была дома реже чем остальные, проводя дни неизвестно где, за пределами их территории. Рисунком на двери Джонатана, кстати, оказались колоски пшеницы. Вот так просто, да. Сначала он полностью выкрасил дверь в белый цвет, местами даже случайно заходя на стены, а затем, с самого низа двери, вывел высокие колоски. Не пик искусства, но почему-то очень приятно, и комфортно. С атмосферой дома, в котором ты даже никогда и не был. Как Ронни и просила, окна пооткрывали везде, где только было можно, но запах лака частично ощущался даже на первом этаже. Сегодня было непривычно активно. Взрослая работница только-только ушла, оставляя детей на из законное "одинокое время" до прихода другой работницы, что останется с ними на ночь. Аделин выставляла пирог, что они с смотрительницей приготовили вместе. Рядом пробежали Джетт и Эшли, и Аделин улыбнулась, услышав детский хохот. Всегда до этого Эшли казалась такой одинокой и пустой, что даже становилось тревожно за этого ребёнка. С гостиной шли звуки работающего телевизора. Заглянув через дверной проём, увиделось, что на диване сидел Джонатан, наблюдая за какой-то передачей. Со двора зашёл Филип, детда в руках книгу. Прошёл дальше, заходя на кухню и садять на стул у столешницы. — Очень хорошо пахнет. - улыбается он, кладя книгу на стол - Даже на улице чуется. — Тебе нравится? Попробуешь? - Аделин вдруг метушится, доставая тарелку и нож, дабы отрезать кусочек пирога. - Правда он ещё горячий.. Мисс Ева предлагала использовать корицу, но я вовремя передумала, так что, надеюсь, всё в полном порядке! — О.. Кори.. Корица? - Филип таращит на неё глаза, млеет, принимая тарелку с пирогом. И добавляет, совсем-совсем тихо: - Ты помнишь.. .. Аделин порой дивилась тому, что лестница скрипит в совершенно новом доме. Просто не была уверена, нормально ли это для дерева. Но лестница стояла твердо, прочно, и точно внушала доверие. Поднимаясь на второй этаж, чтобы закрыть хотя бы часть окон, после ушедшего запаха лака, перед её взглядом появилась сидящая на полу у своей двери Ронни. Кучи каких-то рулончиков рядом, листовки со стикерами, странные баллончики краски. — Ронни, ты всё же передумала? - спрашивает, убедившись, что её увидели. — . . .Не оставаться же в остатке. - неуверенно тянет девушка, наклеивая какой-то большой стикер на дверь. - Я всё равно не знала, что мне рисовать. А стикеры, ну.. Тебе дать парочку? Аделин то-ли кивает, то-ли машет головой. — Покажешь мне их, когда закончишь? Я никогда раньше не пользовалась стикерами.. — Покажу. Запах краски из баллончика был почти неощутим, но так или иначе, в их доме теперь чем-то пахло. В общаге всё таки запахло жизнью.