Жmot

      В кабине, как в склепе – отдает прохладой. Замкнутое пространство утрамбовывает. Створка не щелкается, пальцы не слушаются.       Таз грузом мешков оседает на сидушке, затекают мышцы при долгой сидке раз в пять минут. Сгибает протез, выталкивает порывами каджона, – кубиками бесшумного ветра, — звука помощи, ментального рева безысходности – культю вбок.       Силы на исходе, в истерике забивается второгодка Алфеи, бой сам с собой проигран толчку, магия света отмирает при негативе и прострации.       Забиться в отверстие моллюсков, под эльфийские оды Палладиума, да сгореть в пепле Феникса.       Бессилие выматывает. Пот стекает ручьями долин Мелодии, вызывают дизгармонию нутра и разрываемых струн души. Дуршлаг пропускает всю грязь.       В висках ноет, стучит сердечным ритмом. Ей кажется: так просто - взять и взлететь ввысь! Получится не раз, так в другой; вскочет, и побежит.       Поручни скользят слизнем. Противно.       Крылья мерцают, дрожат, но опоры не дают. Пластины отмирают, жилки от позвонков затупляются, пыльца спадает к спущенным летним штанам мешковатой формы, Свобода угасла с последним прыжком, с сорванной пружины, с хруста костей и криков безмолвных.       Злоба захлестывает трелью чижа.       Легкий стук костяшками сбивает с толку, скрещивается в треугольнике. Второй день по ее душу просится Паладин, не откроет она ему двери, не оборвет его скрытые перья.       — Вы зачастили, — клокочет гагаром. — Боитесь, откинусь, и вам не доплатят за душу фейскую?       Ответом ей служила тишина. Напряженная струна, пустота оглушающая.       Хайди прислушивается. Имитация голоса вырастает с дребезжания. Свистит скопой.       — Глупые феи лезут, куда не просят. Ты полезешь?       Шорох халата. Тень фигуры опасно замыкается у щели.       Скручивает кишки в спазме.       С "Дня Инвалида", когда ее пытались отправить дальние родственники с Фарагондой в Долину Вируса, ей расхотелось общаться с людьми; спрятаться в угол, да никогда не иметь дел с магией – вот и весь смысл существования.       До наступления второго курса.       На всех парах ухитрялась отпрашиваться в уборную и засиживаться до начала столпотворения на переменах. Скрип колес и медлительность только подстегивали учителей не вмешиваться и провожать инвалидку-фею сочувствием.       При каждом лишнем отзвуке ее бросало в колики. Как сейчас.       Поделиться мыслями, точно на парах отвечаешь, не просит. Ребус такой? Надо отгадать на свист намерение свое? Достали лепечущие любезности подхалимки?       Простой вопрос созрел магическим корнеплодом: че он хочет услышать? Она потакать не собирается его хотелкам. Ровно как и отравлять его сущность сталкерством. Как и...       Не полезет в душу. Он ей не настолько интересен.       Выражает мнение неброским аккордом:       — Я принимаю в качестве платы за незаинтересованность пятнадцать тысяч минут тишины. Предоплатой. Без рассрочек и брони.       По помещению прокатывается смешок бородача.       — Дорого берешь. Меняю время на твою жалкую жизнь и долголетие, — важничает, повторяя ее манеру речи пением горлицы.       Хайди праведно возмущается трелью выпи.       — Avaro!       Шутки кончились, осознание накатывает: не сулит ей временный договор безопасность. Чувство фейское скребется, вгрызаясь в крылья плоские.       Обещание его «зайти завтра» вызывает боль внизу живота давящим всполохом ножа.