Dollbuyёб

      Сутки рипитны.       Сначала не обращать внимание кажется естественнее подъема: закрываешь глаза на самоповторы, вызубренные фразы в духе: "Ты пыльные ванночки принимаешь?"; "Даешь культям отдых?"; "Будешь бутер из семян? А то и так скоро духом станешь". На чужие колкости скашиваешь взор к тумбочке, на домашку забиваешь, приветствия игнорируешь. Все обзывают "грубиянкой", и к телепату не ходи.       Потом замечаешь странности: соседки дважды не надевают в неделю одну и ту же кофту; Стелла всегда в столовке меняет первые темы моды и сплетни; Амарил всегда придумывает разные остроты и парирует вредностью; Уизгис дважды шутку не повторит.       Вирена шарится в сумке шестьдесят третье утро и сокрушенно бросает одну и ту же реплику:       «Маховик пропал. Надо найти до следующего совета в Храме Роккалучче».       Совет два месяца не может откладываться.       Шестьдесят два раза, ночью, к ней наведывался один и тот же посетитель. В женскую, не учительскую, уборную.       Хайди равнодушна к любым событиям, пока в ее личное пространство не вторгаются.       Стоило поставить границы, возвести барьер, укрепить каджон, не впускать...       Слишком поздно.       Ее пугают перемены в стабильном распорядке – туалетная кабинка, стилизованная после «Мисс Магикс» под инвалидов заперта; в другие тяжело закатывать коляску - не входит и в магический карман; тут или себя, или кресло уронишь.       Паника накрывает сильнее от шепота покойников - духов Алфеи, несдавших предметы и кончивших хуже ее положения нынешнего: просят спрятать, долбят криками, не угасают, нагоняют плачами и стонами скорби.       Среди них и предки снуются: мама откашливает пыль с беззвучной пещеры; отец с оторванным ликом ползет к выходу, в пространстве ломает раковины в труху; дедушка срывает в свисте лампы, стеклом по зеркалам долбит. Ищет инструменты для нового отражателя.       Бабушка собирает органы и цепь из кишок обратно в рваную дыру ее пухлого живота.       В какофонии сова не замечает слез на щеках впалых.       В беспорядке, прижимая ладони к ушам, Хайди выдавливает из себя хныканье.       Ей нужна тишина сильнее сущего Дракона; крышу срывает от страха восполниться звуками лишними.       Чернильные сгустки обвивают плечи, выкатывают к выходу, рокочут замечанием.       — Отвлекаетесь на пустяки.       Крылья вяжет в липких дланях. Колеса бренчат визгом, моргать страшно, что-то неживое стискивает загривок, утробно приказывают не пищать.       Косы свисают ножами запретными.       — В аурах судеб вы сгинете. Здесь нет места сомнениям.       Все изменилось — Тьма охлаждает нрав, душу, мысли. Мельчайшие частицы пробегают по коридору злосчастному. Пару месяц назад здесь копошились черви и тараканы, вгрызаясь в плоть паразитами; ныне пол омыт багряным морем трупов из одноклассниц, чавкающих монстров у их тел и воткнутых в стекла пикси.       Засушенная коллекция на булавках из мебели студенческой.       Так вся эстетика на учебу и прерывается – в вечной тряске.       Ее соседки...       Хайди морщится - смерть близких выводит на оскорбления. Не показывать слабость, отдернуть завесу, откатиться, утонуть в болоте грязевом, не дать страху завлечь разум.       — У будущего нет мотивов. Это - конечная цель. Альтернатива.       Возмущение затухает – не будет криков, протестов, праведного гнева.       Ее окутывает безмятежный скрежет позади. Чей-то звонкий смех. Ребенок вспыхивает угольком и разваливается на атомы.       С нее достаточно испытаний. В партию она заведомо проиграла при их первой ссоре.       "Что проще, профессор: отлежать вечность в постели и ждать угасания искры, или слушать ваши бредни столетней давности и философию о материи каждой маготвари?"       Он тогда обиделся — целый вечер втирал ей пользу его дисциплины и обещал высечь на корню скептику и безразличие.       Пять месяцев дискуссий ради устрашения. Глупая ставка — из нее не выкачать антипод Феникса.       — Какой сценарий в вашей картине... созидания? – сутулится, стряхивает зыбучие пески черни, что забились в уши. Утешать себя не выходит, когда монстр позади басом вдавливает птичий свирк до последнего вскрика.       — Мне приемлем любой. Феникс выживет везде. Мир не кончается. История циклична. Вопрос лишь в том, как вы уступите.       Слова застревают бульканьем. Ей тяжело – не с предательства к школе, сокурсницам, преподавателям.       Он дает ей выбор стороны. Подгоняет под свои хитросплетения. Высасывает крупицы протеста.       Он все за нее решил. Вот так просто.       — А если откажусь?       — Кончите, как все позади.       Трет переносицу. Он похож на дурачка из серии NPC у Текны на приставке; пиксели каджона выстроены органичнее его речей.       Оборачивается, лицом к лицу. В Мгле его черты кривым зеркалом отражают ее осунутость, скрюченность, болезненную худобу.       Ему не нужно согласие. У бездушной куклы нет ауры паладина.       Только жалкая глянцевая оболочка.