Глава 1

Он бесшумно сел рядом. Так обычно садятся те, кто умеет быть внимательным к чужому пространству. Анабелла, не обернувшись, заметила движение краем глаза, но осталась в той же позе: руки скрещены на барной стойке, рядом — нетронутый коктейль. В голове крутилось одно: она бы лучше закончила вышивку на манжетах костюма, чем… вот это вот всё. Но лучшая подруга, решившая, что «любимая Белла засиделась за своим шитьем» вытащила ее сюда и, заказав бокал мохито, куда-то удрала. Незнакомец не сразу заговорил. И всё же нарушил молчание первым: — У вас такой взгляд, будто вы шьёте по живому. Голос был мягкий. Не пьяный, не фальшиво-добрый, не «эй, детка». Скорее — театральный в правильном смысле: с интонацией, с уважением к словам. Анабелла вздрогнула и резко повернулась, как если бы он внезапно коснулся ее плеча. — Простите?.. Что вы имели в виду? — Не знаю. — мужчина слегка склонил голову, точно не ожидал такого серьезного тона, — Просто… Мне кажется, вы видите сразу шов. Или где он может разойтись. — Звучит так, будто вы часто говорите странные вещи первым встречным. — Только тем, кто выглядит так, будто знает, где проходит стежок между кожей и сердцем. Это заставило Анабеллу чуть улыбнуться. Её всё ещё раздражала музыка, приторный запах коктейлей, чужие люди, потные тела рядом. Но он сидел как-то иначе, иначе дышал и смотрел на нее, а простая хлопковая футболка охватывала его точеное тело словно латы. Она когда-то изучала в колледже историю искусств — может, оттуда и пришло в голову такое странное сравнение. — У вас тоже взгляд не совсем обычный, — тихо сказала она, — как будто вы не просто смотрите, а всё время кого-то вспоминаете. — Может, и так, — мужчина мягко усмехнулся. — Иногда я думаю, что память — это просто повторение встречи, которая ещё не случилась. После этого Анабелла задержала на нем взгляд чуть дольше, чем хотела. Свет от стойки отблескивал в его глазах. Интересно, какие они? Зеленые? Серые? — Вы актёр? — Иногда. Чаще всего просто Том. Том Хиддлстон. Анабелла прищурилась — имя ей ничего не говорило. Возможно, просто потому, что она включала телевизор для того, чтобы работать под него. Да и смотрела как-то… вполглаза. — Давно играете? — спросила она и все-таки потянулась за коктейлем. И, крепче сжав пальцы на стакане, снова опустила глаза. Том качнул головой: — Не очень. Анабелла подняла взгляд — и ее опять встретила эта странная полуусмешка. Если бы Джоконда была мужчиной, примерно так она бы и улыбалась. А может, так улыбался неизвестный рыцарь с фламандского полотна XV века в музее Виктории и Альберта? — А как зовут вас? — Том слегка наклонился к ней. Анабелла все-таки решительно глотнула коктейль. — Анабелла Хейлс. Хотя мама когда-то хотела назвать меня Лили… — Возможно, она не ошиблась… — мягко заметил Том, — Лили… королевская лилия. Это имя вам очень идет. Она поставила стакан на стойку и коснулась мизинцем его ободка, непонимающе посмотрев на Хиддлстона. И, немного помолчав, продолжила: — Работаю я в Alexander McQueen. Украшаю костюмы для людей, которых вы видите на подиуме или в кино. Иногда думаю, что мои стежки держат этот мир крепче, чем чьи-то реплики. В глазах Тома мелькнули веселые искорки: — Быть может, вы правы, Анабелла. Не имею привычки спорить с женщиной. Анабелла хотела было ответить, но музыка вдруг сменилась — навязчивый бит затих, уступив место чему-то неожиданно медленному. Кажется, Уитни Хьюстон. Первые ноты разрезали воздух, как лезвие, и все вокруг словно стало тише. Том посмотрел на выходящие танцевать пары, а потом перевел взгляд на собеседницу. — Вам обязательно возвращаться к вашей работе сегодня? — осторожно поинтересовался он. — А если скажу, что да? — вдруг воспротивилась девушка, посмотрев с вызовом на Хиддлстона. — Тогда я всё равно встану, — спокойно сказал он. — А вы решите, идёте ли со мной танцевать. Том действительно поднялся и протянул ей руку. Анабелла посмотрела на его пальцы. Тонкие и длинные, артистически нервные и подвижные — как у музыканта или актера. Шрамы на костяшке, будто от старого пореза. Или меча? — Я не танцую. — Голос её был тихим, почти извиняющимся. — Тогда не будем называть это танцем. Просто… двое людей. И немного музыки. Ради стежка между кожей и сердцем. Он улыбнулся. Анабелла, не отвечая, всё-таки положила пальцы в его ладонь. Том невольно сглотнул — это простое прикосновение к его руке отозвалось током. Точно он когда-то уже держал эту женщину за руку, в другой вечер, в другом месте. И как же это было странно — но вместе с тем, так просто и понятно, что бывает только тогда, когда складываешь детали головоломки и получаешь единый механизм. Анабелла позволила увести себя, слегка приобнять. Она не знала этого человека, и в то же время точно понимала, куда положить руку, чтобы не мешать ему, знала, как склонить голову, чтобы едва коснуться щекой его плеча. Всё было слишком легко, как будто её тело вспомнило то, чего она не помнила сама. — And I… will always love you… — напевно и мягко выводила Уитни, точно прощаясь. Но Анабелле не хотелось расставаться — только понять, почему ей стало так уютно в руках абсолютно незнакомого мужчины? Это было сложно списать на алкоголь, ведь выпила она совсем немного. И все же, она уютно уткнулась носом в шею Тома, позволяя ему вести танец. Запах его кожи — нотки чая и пряной корицы — ударил в память сильнее, чем музыка. Она на миг задержала дыхание. Том чуть повернул голову, и Анабелла почувствовала — он тоже находился в замешательстве, как она. Было отчего: их шаги совпадали неосознанно, движения были точными, словно танец был прописан в их телах задолго до этого вечера. — У вас дрожат руки, — вдруг прошептала она. — А у вас — сердце. И снова между ними воцарилась та тишина, в которой пронзительно звучал лишь голос Уитни. — Bittersweet memories… that is all I'm taking with me… Где-то под ребрами больно шевельнулось ощущение — она уже уходила от него когда-то. Не говоря ни слова, Анабелла чуть крепче сжала его руку. Ей вдруг стало страшно, что будет, когда танец закончится. Однако Том не торопил — он двигался медленно, так, как будто знал: если нарушить этот колдовской ритм, заклинание рассыплется. Музыка угасала. Оставались последние ноты, звучавшие как отголосок сна, который они никогда не видели. — …I will always love you… И в этом «always» будто что-то щёлкнуло глубоко под кожей. Она не понимала, откуда пришло это чувство. Но знала: если он отпустит руку, ей станет холодно. Музыка стихла и свет приглушили еще сильнее. Они остановились не в центре зала, не в углу — где-то между. Как будто застыли на границе света и тени, прошлого и настоящего. Том чуть наклонился к партнерше, ловя ее взгляд. Анабелла подняла глаза — и замерла. В этих глазах было… слишком многое. Как будто в одном человеке смотрели на нее сразу двое. — Спасибо, — сказала она наконец едва слышно. За странное, невозможное ощущение тепла нельзя было не поблагодарить. Он кивнул, и медленно разжал пальцы. Однако её рука всё ещё ощущала его прикосновение, словно послевкусие от сна. — Мне вдруг показалось, что мы уже были знакомы. — решительно проговорила она, словно боялась, что если не скажет, что-то исчезнет. — Откуда-то я помню… вы сказали, что станете между мной и всей Англией. Хиддлстон не ответил. Просто смотрел на неё долго, словно узнавая что-то давно забытое в чужих словах. — Вы не могли этого слышать. — сказал он наконец тихо. — Вы были в беспамятстве. Тишина опустилась между ними, словно занавес. — Кто вы? — прошептала Анабелла. Том наклонил голову, как будто собирался ответить, но вместо этого улыбнулся — чуть печально, чуть неуверенно, как улыбаются те, кто сам не знает ответа. — А вы кто? — отозвался он. И в его голосе вдруг на миг было что-то другое, старое, как мир, как шепот сквозь века. Она хотела что-то добавить, но в зале вспыхнул неоновый свет. Шум голосов, звон стаканов и звуки новой песни заглушили тот миг истины, который было воцарился между ними. Анабелла опомнилась первой. Её сердце всё ещё стучало где-то в горле, ладони были влажными, а внутри нарастала боль памяти. Она посмотрела на Тома — и впервые испугалась. Ведь она почти поверила: он действительно мог быть тем, кто когда-то уже держал её за руку, клялся в верности, шептал, что станет между ней и всей проклятой Англией. А это было уже слишком больно — поверить, что все настолько реально. Может он просто подыграл ей? Он же актер. А она, дурочка, купилась. — Мне нужно идти. Спасибо вам, — произнесла она, быстро, как заклинание от дурного сна. И, пока он не успел её остановить, резко шагнула прочь через зал, сквозь неоновый свет, сквозь шум, сквозь страх, что если она останется, то навсегда. Как бы ни колотилось сердце от странных ощущений, Том не стал её останавливать. А может, просто не хотелось разрушать хрупкость момента. Он медленно вернулся к стойке, на подгибающихся ногах, как будто танец вытянул из него не только силы, но и воздух. — Стакан холодной воды, пожалуйста, — тихо попросил он у бармена. Когда стекло коснулось его пальцев, в голове что-то вспыхнуло. Полумрак, камень старой церкви. Она стояла на коленях у скамьи, склонив голову и сложив руки. Он признавался ей, что не умеет и не знает, о чем молиться. А вокруг была лишь тишина. Тишина, в которой он обнимал её, удерживал, потому что знал: если отпустит — потеряет. Том бездумно глотнул воды. Лёд в стакане глухо звякнул о стекло и видение погасло. Откашлявшись, Хиддлстон провёл рукой по волосам — и только тогда понял, что дрожит. Ему показалось, что она забрала нечто большее, чем тепло. Как будто путеводная нить Ариадны, которую он держал в руках, оборвалась. Будто теперь он, словно Тезей, вынужден скитаться по лабиринту снов и иллюзий, пока вновь не найдет ее.