Часть 12

Габи вошла в дом Леви, как обычно — тихо, со щемящим уважением. Он жил уединённо, почти никого не пуская к себе, но ей позволил. Впервые — просто потому что ей было не всё равно. Теперь — потому что знал: она никогда не тронет то, что нельзя трогать. Особенно её вещи. Комната была чистой. Как всегда. Но не от уборки — а от привычки Леви к порядку, которая осталась с ним, даже когда от тела осталась только его часть. Он сидел у окна в своей коляске, накрытый пледом, в свете пасмурного дня. Лицо — вырезанное временем, словно мрамор. Один глаз закрыт повязкой. Другой смотрел в никуда. Или — туда, где, возможно, она ещё есть. Габи поставила ведро с водой у порога и замерла, увидев, как он держит в руке кружку с чаем. — Что это вы тут с собой? — тихо спросила она, не нарушая хрупкого покоя. Он не обернулся. — Я так встречаюсь с ней, — сказал спокойно, без тени безумия, без трагедии. Просто. — Но… она же мёртвая, — выдохнула Габи, осторожно. — Я тоже умираю. — Его голос был ровным. — И потому встречаюсь с ней. Габи подошла чуть ближе. Под его ногами — тот самый плед, что она вязала для него в первые месяцы после войны. На подоконнике — коробка. Та, в которой лежали платье, балетки, блокнот, шоколад. Всё то, что он так и не успел ей отдать. Или отдал — просто не в этой жизни. — Вы никогда не называете её по имени… Леви замолчал. Долго. Настолько, что Габи подумала, он не услышал. Или не хочет отвечать. Но потом — медленно, глухо, почти шепотом: — Ну какое у неё может быть имя… Если она — это всё. Ветер с улицы тихо качнул штору. Леви не пошевелился. — Как можно назвать... Звёзды. Смех. Свет в окне ночью. Запах чая. Бессонницу, в которой слышен её голос. Тепло, что всё ещё остаётся в пледе, хотя она его не касалась годами. Как это всё назвать? Ханджи? Это слишком мало. Он крепче сжал кружку в руке. — Она — всё, что хорошее во мне осталось. Всё, что меня держит. Всё, что я когда-либо любил. И люблю до сих пор. Габи молчала. Просто стояла рядом. Рядом с человеком, у которого осталась только память. Но какая — светлая, настоящая. Больная. — Я приношу ей чай. — сказал Леви вдруг. — Ставлю, как раньше. Говорю с ней. Иногда… даже слышу её ответ. — Вы скучаете? — шепнула Габи. Он кивнул. — До боли в груди. Но... я не зову её обратно. Пусть отдыхает. Пусть там, где ей хорошо. Он перевёл взгляд на неё, и на миг в его глазу мелькнула та самая мягкость, с которой он когда-то смотрел только на Ханджи. — Спасибо, что приходишь, девчонка. Если бы не ты — дом бы давно сдох вместе со мной. — Он живой, капитан, — улыбнулась Габи, вытирая угол глаза. — Потому что в нём есть вы. И она. Леви не ответил. Только снова посмотрел в окно. А потом — тихо прошептал, будто ей. Где-то там, за стеклом. — Я скучаю по тебе, Ханджи… Ты — моё всё.