Джину

И теперь, когда вся твоя боль позади,

Я беру в ладонь горстку чёрной земли,

Две гортензии для твоих глаз –

Что больше не видят меня...

Ему было не привыкать терять то, что дорого. Тех, кем он дорожил и кого так мечтал вернуть. Эта тупая боль была постоянной – казалась назойливой, словно муха. Она преследовала его днём и не отпускала, когда солнце покидало небосвод. Напротив – эта боль резала, как ножом. Ведь именно тогда неутихающая память особенно ярко и чётко рисовала её образ. Необыкновенные глаза... И такие же чудесные волосы цвета самой ночи. Руми... Только-только он начал привыкать, что её имя всё чаще появляется на его устах... Только-только распробовал на вкус эту очаровательную полукровку, которая вначале была лишь его развлечением (конечно, в рамках плана), затем стала представлять для него уже иной, гораздо более глубокий интерес... Зажгла его сердце, как мифическая Муза. Отдалась ему полностью – наверное, своим светом рассеила его демоническую тьму. Подарила ему вкус к жизни – и он уже готов был подарить ей свою... Но у судьбы другие планы, и пора было отвыкать. Её больше нет, и не будет никогда. «Я скучаю по тебе, милая моя», – с этим шёпотом в темноте он протягивал руку к её фантому, к этой безжизненной дымке, что появлялась перед ним каждую ночь. Её лицо было таким живым, светлым, чистым... Такой она ему навсегда запомнилась: счастливой, милой, полной жизни. Память, надо отдать ей должное, стёрла её безжизненные глаза, приоткрытые губы, стремительно синеющие. Окончательно захваченное собственной демонической сущностью, тело Руми рассыпалось в прах. Напоследок она лишь успела напоследок улыбнуться Джину (так ему казалось) – и он так и застыл перед пустотой, где должно было лежать её тело. В битве Руми проиграла свою жизнь, но сделала это ради него. Пепел – золотистый, как искорки в её глазах, и наверное – как сама её душа, остался единственным материальным напоминанием о ней. И Джину бережно его сохранил, поставив рядом цветы – чётное количество. Он так и не успел подарить ей хотя бы один, пока ещё не было поздно... И каждую ночь его видение обрывалось одним и тем же: наклонившись почти вплотную к его лицу, Руми лучезарно улыбалась, почти касалась его губ своими – и растворялась в воздухе, не успевал он и моргнуть. Джину думал, что сходит с ума. Потом – мол, пройдёт: всё-таки время должно было залечить раны. Но противный внутренний голосок упрямо возражал: – Но ведь те не залечило... Да, к списку его потерь теперь добавилась новая. И бывшего демона, наконец обретшего свободу, совесть мучила теперь в разы чаще. Так вот, что значит – быть человеком? Джину думал, что позабыл, каково это. Наконец освободившись от одних пут, он заковал себя в новые. Жизнь больше не представляла для него смысла. У него не было врагов, но не было и друзей. А главное – и самое страшное – у него больше не было её. И вновь всему виной его эгоизм. Он был виноват в гибели семьи, своего дома, сотни лет назад... И хоть бы чему-то научился! Сначала так желал выбиться в люди, а потом – уже вернуться к ним. Запутался, как же он запутался!.. Среди своих дум в одиночестве он старался гнать самые недостойные мысли, навеянные чувством жалости к самому себе. Но далеко не всегда это удавалось самым святым. А что до него – буквально только что вернувшегося к человеческой жизни?.. И даже здесь, пусть и косвенно, он пытался быть к себе снисходителен. После потери Руми он окончательно замкнулся в себе. Пытался свести счёты – лишь бы быть с ней рядом, но даже этого не знал, как сделать правильно. Или снова на пути возникала всё та же трусость... И так он жил. Вернее, существовал... Старался – без жалости к себе. Без чувств... Без света. Без Руми.