Глава первая, в которой у Фурины де Фонтейн возникает (очередная) проблема

      — Всё это так утомительно.       — Ох, ваша честь, и не говорите.       Фурина подняла взгляд. Нора опасно балансировала на лесенке и орудовала метёлкой на верхних полках книжного шкафа, где дожидался своего часа двухтомник по перестрахованию с благодарственной подписью автора. У двухтомника была интересная история: первый Фурина получила скорейшим отправлением из Снежной, с благодарностью за проявленный интерес, второй — по-прежнему скорейшим отправлением, но из Лиюэ и в куда менее замысловатой обложке, какую смог себе позволить запросивший там убежище политический беженец.       Кажется, планировался и третий, однако с недавних пор в Лиюэ достаточно прочно обосновались фатуи, и что-то Фурине подсказывало, что некогда гениальный и обласканный властью экономист Николай Смольников мог попросту лишиться вдохновения от такого соседства.       Хорошо если только вдохновения, а не чего-то более значимого.       Жизнь! Как всегда, интереснее любых остросюжетных детективов!       Увы, она пока не добралась даже до вступления. И сомневалась, что до следующего десятилетия доберётся. К следующему десятилетию хорошо бы со школьной реформой разобраться и в дальние районы меков завезти.       — Нора, вы слезайте, а? Я дотуда даже не достаю! Ну пыльно и пыльно.       — Уж не вы ли мне говорили, мол, если прокуратура не видит растрат, это не значит, что деньги пошли прорабам?       Да чтоб она ещё раз посреди рабочего дня поразглагольствовала. Фурина уткнулась лбом в сцепленные ладони, открыла было рот, но её дорогую, любимую и ох какую опытную горничную было уже не остановить:       — Вот и с уборкой то же самое. Стоит один раз верхние полки на следующий раз оставить — и всё!       — И всё… — эхом отозвалась Фурина.       Справа от неё, за кипой неразобранных документов, тихо тикали часики. Красивые, искусные, подарок мастеров из Мондштадта на позапрошлый юбилей, архаичные до ужаса и с её бледным кабинетным минимализмом совершенно не вязавшиеся. Менять их Фурина отказывалась, берегла, а на ремонт носила к одной и той же династии часовщиков, которые передавали её антиквариат от отца к сыну вот уже четвёртое поколение подряд.       Абстрактная пыль, которую она почти пятьсот лет оставляла на абстрактных верхних полках, завоевала уже и средние, и на нижних осела, и, признаться, готовилась обрушиться на Фуринину бедовую голову совсем не абстрактным хаосом, похоронив под завалами сначала её саму, а потом и весь Фонтейн.       Очередной тупик. Лучших агентов отправила, лучших! И даже те вернулись с пустыми руками. Она медленно, лениво-расслабленными движениями, чтобы не напугать Нору и не заинтересовать её же, свернула отчёт в трубочку, хотя больше всего ей хотелось его разорвать к вишапам, а сверху попрыгать, прям в каблуках, чтобы завтра с кровати встать с третьей попытки. Ещё медленнее, даже немного сонно, сняла с держателя одну из цветных свеч с каким-то тонким ароматом из пяти составляющих.       Вот уже лет двадцать как в Фонтейне обосновалось какое-то растение, на которое у неё началась совершенно не божественная аллергия. Каждую весну Фурина страдала и говорила с ещё более выраженным прононсом, чем обычно, списывая его на свою манерность. Нос дышал через раз. Чем там воняли эти свечки, она не представляла даже примерно.       Бумажка занялась пламенем тоже неохотно, но зрелищно, ну прям опытный напарник на сцене.       — Нора, правда, хватит на сегодня, — позвала Фурина, когда от очередного доказательства её бесполезности остался только пепел, который она аккуратной горочкой собрала на блюдце. — Давайте по домам.       — Это дело хорошее, ваша честь. Ночь ведь уже на дворе. Вы оставьте всё, оставьте! — замахала руками горничная, когда Фурина принялась складывать посуду. — Я всё уберу. Отдыхайте.       Фурина растерянно покрутила в руках одну из наиболее помпезных своих шляп — сегодня был приёмный день, пришлось надеть каблуки и тяжёлый сюртук, а на залитые лаком волосы плюхнуть эту громадину. Ей хотелось хоть что-нибудь сделать. Хоть чем-то оказаться полезной миру — пусть даже своей горничной с такой банальностью, как уборка. Хоть что-то изменить в царящем вокруг хаосе — пусть даже просто поставить друг на дружку два блюдца, а сверху чашечку.       Что угодно, раз уж конец света остановить никак не получается.       Она так сильно сдавила шляпу, что замяла край. Почему-то эта дурная, но в общем-то поправимая мелочь лишила её остатков и без того хилых сил.       — Ну как скажете, — сдалась Фурина.       Хоть что-нибудь нужное. Разве она многого просит? Она не так уж часто о чём-то для себя просила…       В дверь постучали.       — Открыто, — бросила Фурина, даже не оборачиваясь. Взяла со стола особенно плотную папку бумаг, принялась листать, на ходу вспоминая, на что убила всё утро. — Слушай, да, я всё посмотрела, но экспертиза сделана крайне сомнительно. Почему оперативники отпечатки Маррея нашли, а эти пропустили?       — Ваша честь?       Фурина вздрогнула от неожиданности, подняла голову. Вместо Нёвиллетта, которого она ожидала так уверенно, что даже здороваться с ним не стала, в дверях — под суровым взглядом Норы, которая уже почти-почти было отправила её почивать вовремя, а не за полночь, — обнаружился совершенно другой человек. Которого она, признаться честно, не ожидала совершенно.       — Вольфганг! Очень-очень вам рады, проходите-садитесь, милости прошу — Нора, а чай кончился? Не заваришь нам чайничек, будь добра?       Всё как-то быстро пришло в движение: Нора ловко стянула со столика поднос и скрылась в дверях, Вольфганг, сохрани Селестия его суматошную душу, принялся оглядываться в раздумьях, куда ему сесть: на диванчик для неформальных разговоров с божеством или на стул для официальных бесед с главой государства, — а сама Фурина стала тормошить прочие бумаги на рабочем столе.       Не могла же она про него начисто забыть? Ничего по образованию она сегодня не смотрела, сроки ремонта основного корпуса пока не горели, а только начинали тлеть, и она планировала заняться ими к концу недели, возможно, напустив туда сначала каких-нибудь голодных до расправы аудиторов, и фестивалей, вроде, в ближайшее время никаких не планировалось… Проклиная смертную память, Фурина нацепила на лицо улыбку, шляпу ловким жестом фокусника водрузила обратно на голову — бедные, бедные её волосы… может, надо было лет двести назад сдаться и перейти на парики, как все нормальные светские барышни? — и изящно опустилась на диванчик, сделав выбор за всё метавшегося Вольфганга.       — Ваша честь, вы простите, я так поздно, очень неудобно, честь имею, — забубнил тот, протерев лоб шёлковым платком, — но, понимаете, как оно часто бывает, сроки горят, и времени мало, и, знаете, в секретариате мне сказали, вы ещё работаете…       — Как видите, не соврали, — ободряюще улыбнулась Фурина. Как назло чудовищно захотелось спать. — Что же там такое срочное?       Вольфганг в очередной раз протёр свой многострадальный лоб — он совсем поседел, вдруг заметила Фурина, и эта мимолётная жестокость самой чудовищной из стихий Тейвата вонзилась ей в сердце больнее наточенного ножа, — и, наконец расслабившись в её привычном присутствии, выдохнул куда эмоциональнее, чем надлежало ректору лучшего юридического вуза страны:       — Инесса уволилась.       От такой радости аллюр приличия слетел и с Фурины.       — Совсем ошалела, что ли?       — Посреди семестра, вы представляете! Как пошли семинары! — Вольфганг вскочил дать круг по её кабинету, чуть не снёс бедную Нору и выхватил у неё поднос. — Спасибо, благодарю покорно, очень рад, мон плезир…       Фурина у него из-за спины жестами попросила Нору подождать в соседнем кабинете, который служил ей библиотекой и более изолированным рабочим пространством. Та возражать не стала, но глаза закатила крайне выразительно. Не удержавшись, Фурина хихикнула, правда тут же прикрыла рот ладонью — смеяться не над чем.       — Плутарху предложили?       — Его светлость Белый герцог изволят отдыхать на пенсии.       — Подождите ещё лет десять, его светлость окончательно осатанеет бездельничать дома, и будет вам преподаватель. Может, даже кафедру возьмёт.       — Ваша честь, не все могут себе позволить подождать десять лет, мне нужно послезавтра, — возмутился Вольфганг. И тут же заклокотал перепуганной наседкой: — Простите, виноват, честь имею…       Отмахнувшись от его оправданий, Фурина растерянно постучала пальцами по столику.       — Может, я с ней поговорю?       — Попробуйте, если она ещё в Мондштадт не укатила. Собиралась крайне решительно. Чуть ли не с чемоданами увольняться пришла.       — Вот ведь зараза, — подивилась Фурина.       Инесса Аберкромби, почтенный доктор юридических наук, в Мондштадте действительно имела какую-то трёхэтажную родню, но по её же решительным утверждениям, общалась с ними только почтой и по праздникам: больно они были закостенелые и отставшие от моды в своём скромном тихом городке на краю Тейвата. То ли дело Фонтейн! Столица науки, технологий и красоты одновременно. Мечта, а не место работы, как она сама — по своей инициативе! никто её не просил и клятв верности не требовал! — регулярно утверждала. И тут, пожалуйте, увольнение.       Прокурор за маской великодушной богини недоверчиво прищурился. Может, в университете назревал какой-то скандал за место в профессуре, который Вольфганг, добрая его душа, проглядел за прочими заботами? Или Инесса, известная своим до жестокого беспристрастным оцениванием, не поставила зачёт сыну какого-то богатого промышленника, а тот решил встать в позу и осмелился пойти на шантаж? Хотя Инессу попробуй продави одними угрозами: жандармерия получила бы от неё превентивное заявление, а без любимого мушкета уважаемая профессор вечерами гулять не выходила. Без мушкета — или без какого-нибудь молодого любовника, по совместительству неплохого дуэлянта.       Ситуация в любом случае получалась странная.       О полноценном восьмичасовом сне пришлось срочно забыть. Пусть у неё лучше какой-нибудь завод остановится, чем Фонтейнский юридический распишется в неспособности предоставить желающим профильное образование. Второго — пусть и метафорического — взрыва элитного учебного заведения репутация страны попросту не перенесёт.       — Нора? — Горничная бесшумно выскользнула из-за двери. Фурина передала ей стопку бумаг. — Если зайдёт господин юдекс, передай ему, пожалуйста, документы — и мои извинения. Я бы сама их занесла, но ситуация категорически не терпит отлагательств. Вольфганг, друг мой, как вы смотрите на ночную прогулку? Напросимся к нашей дорогой коллеге на чай.       — В такую темень? — в ужасе переспросил воспитанный в традициях прошлого поколения ректор. — Ночь ведь уже на дворе, ваша светлость…       — Правосудие, — процедила Фурина, водрузив на голову шляпу мятым краем назад, — не спит никогда.