Глава вторая, в которой Фурине де Фонтейн предлагают подработку

      Инесса жила в одном из самых дорогих районов города, неподалёку от штаб-квартиры «Паровой птицы». Прекрасное место: и ресторанчики на любой вкус, и до работы недалеко, и с новостниками при большом желании можно незаметно посплетничать, разузнать последние вести с полей. Единственный минус пёстрого, добротно озеленённого по чертежам какого-то ландшафтного дизайнера из Иназумы бульвара заключался только в его никогда не утихающей живости. Фурина раскланивалась направо и налево, сверкая лучезарной улыбкой, Вольфганг семенил за ней по пятам и только цилиндр успевал приподнимать. Оно и к лучшему, немедленно решила для себя Фурина, в двадцатый раз приняв чей-то поклон великодушным кивком, чем больше свидетелей, тем меньше у Инессы шансов со скандалом и чемоданами наперевес вылететь из квартиры под объективы камер.       Она же тоже не первый день здесь живёт — явно не горит желанием на последний день пребывания стать героиней всех завтрашних передовиц.       — Мадам де Фонтейн, вы радуете нас своим присутствием! — за одним из обманчиво ажурных и безобидных столиков сидела Хрония. Спасибо хоть, что одна, без начальницы. Между ней и мэром города лежало записывающее устройство. — Что-то серьёзное?       Многоуважаемый господин Агаро, воспользовавшись передышкой, успел бросить на неё умоляющий взгляд, на который Фурина только покачала головой. Итьен руководил городом последние лет двадцать, как-нибудь сам выкрутится. У него и тем-то на повестке всего две: делегация из Снежной, делегация из Лиюэ. Простая тренировка по водоразливу, непонятно, зачем журналисты на такие разговоры ни о чём вообще напрашиваются.       — Упаси вас мы же, дорогая моя Хрония, никак нет! Милые посиделки старых друзей, надо же нам тоже иногда отдыхать! — Фурина дружески-снисходительно погладила девушку по плечу, махнула рукой официанту: — Угостите моих друзей десертами в счёт Мермония, будьте добры! Доброго вам вечера, господа, добрейшего!..       Дворецкий-мек многоквартирного дома Инессы решительно закрыл за ними двери. Фурина одарила и его изящным наклоном головы и, отбросив всякую воздушность походки, промаршировала прямиком к лестнице, чудом не оставляя каблуками засечки в полу.       — Если желаете, берите лифт, — повелела она, не оборачиваясь, и шарахнула по ступеньке ещё и кончиком захваченной в последней момент трости. — Я пешком пройдусь, мне надо остыть.       От толпы ли? От предстоящего разговора? Фурина сама не могла точно сказать, но уже на втором лестничном пролёте бушевавший среди мыслей грозовой шторм несколько утих, и она решила, что сможет заговорить со своей верноподданной — и, как ей до сегодняшнего дня казалось, неплохой подругой, — не сорвавшись на крик. Она спокойно поднялась на третий этаж, опередив Вольфганга, у огромного зеркала в вычурной золотистой оправе уложила поизящнее волосы: всё равно видно, конечно, что укладке уже пошёл второй десяток часов без лакировки, но совсем раскрутившиеся и повисшие безжизненными паклями пряди получилось спрятать под шляпу. Своего ректора она встретила уже привычной обнадёживающей улыбкой:       — Плохим полицейским буду я, не переживайте.       — Вам бы памятник при жизни поставить, ваша честь, — с чувством ответил тот.       — А что, его до сих пор нигде нет?! Ни единого? Чудовищный недосмотр и страшное неуважение. Я оскорблена до глубины своей бессмертной души!       Наверное, достаточно красноречиво, чтобы Вольфганг даже не заподозрил, что Фурина штук двадцать таких проектов в квартал отбраковывала. Ещё ей заняться нечем — любоваться на собственное лицо где-то, кроме как в зеркале, так ещё и тратить на это бюджетные средства.       Перед тридцать седьмой квартирой Фурина остановилась и постучала набалдашником трости.       Инессе хватило совести не унижать их допросами из-за закрытой двери и подглядыванием в глазок: открыла она сразу, без единого слова запустив их внутрь.       По состоянию отдраенной чуть ли не до белизны квартиры Фурине сразу стало понятно, что ситуация примерно настолько же безнадёжная, насколько и её борьба с пророчеством. Впрочем, она что там, что здесь без боя сдаваться не планировала. По-хозяйски опустившись в обитое красным бархатом кресло, словно на престол, Фурина положила на подлокотники ладони и наклонилась вперёд:       — Инесса, в чём дело?       — Ты хуже дизайнеров, честное слово, — злобно прошипела Инесса Вольфгангу, — тоже чуть что — сразу жаловаться!       — Как того требует его работа, — Фурина добавила в голос стылого льда. Фокалорс, регина вод и законов, долгим терпением не отличалась. И требовать ответов пришла она, а не подружка-сплетница. — Профессор Аберкромби, мне повторить вопрос?       В отчаянии пропустив ладони сквозь пышную рыжую гриву с первыми седыми прядями (и она тоже? когда? вчера же Фурина вручала ей диплом и руки жала, взмокшие от волнения), Инесса скорбной статуэткой опустилась на заправленную кровать, нервно скрутила ладони.       — Ваша честь… — она зажмурилась, прижала одну бледную руку к высокому лбу. — Фурина. Я понимаю, всё это несколько несвоевременно…       — «Несколько»? — воскликнул Вольфганг. Фурина шикнула, не сводя взгляда с Инессы.       — Но я прошу вас о понимании.       — Сложно будет вам его оказать, не зная, что, собственно, случилось. В начале академического года всё было нормально, в начале календарного — терпимо. Что произошло между январём и апрелем, чего мы не знаем?       — Так просто невозможно работать, ваша честь. Во-первых, эта бесконечная макулатура. Отчётности, программы, журналы, дневники практик — мне кажется, у кого-то в администрации просто родственники в бумажной промышленности! Во-вторых, расписание. Мне половину семестра не могли выделить постоянную аудиторию. Мне! Профессору, доктору наук — не могут закрепить хотя бы лекционный кабинет, про потоковый зал я уже даже заикаться не смею. Мы со студентами ютимся чуть ли не на подоконниках — разве же это нормально? — не давая никому из них продолжить, Инесса вскочила, сокрушённо метнулась из одного края комнаты в другой. — Но ладно, это можно перетерпеть или решить парой скандалов, что, конечно, не есть хорошо, однако выносимо. Ваша честь, проблема в студентах. Мы сейчас набираем учиться каких-то дикарей! На них же никаких нервов не хватает!       Вот так новости.       Фурина озадаченно нахмурилась. Это неизменное возрастное брюзжание? Ей, помнится, ещё поколение самой Инессы казалось оболваненным и несерьёзным, с высоты собственных четырёх сотен лет. Вполне может быть, что коллеги-архонты — особенно те немногие, заставшие войну за престолы и мирное время до неё, — и на неё смотрели как на наивного и подчас этой наивностью раздражающего ребёнка.       — С этого года? Или в принципе в последнее время?       — Сложно так сказать, — вздохнула Инесса. — Может, после того, как мы сделали уклон в международное обучение. Может, они всегда такие были, просто сейчас я начала это замечать, или замечать я это начала давно, но сейчас перестала справляться. Я не знаю, ваша честь, — она в конце концов снова опустилась на кровать, сгорбив плечи. — Я… вы же лучше меня помните, сколько я уже преподаю. Возможно, у меня просто кончились силы.       В любой другой вечер Фурине было бы в разы проще отфыркнуться какой-то средней степени бестактности шуткой. Пару недель назад, когда она ходила хоронить очередного человека, которого помнила — и якобы благословляла, на самом деле всего лишь каждой клеточкой безнадёжно и бесполезно смертного сердца желая ему долгих и счастливых лет, — младенцем, она бы и огрызнулась: что Инесса Аберкромби, заставшая единственное поколение, своё собственное, знает об усталости? Какие у неё могли кончиться силы? Кто же возложил на неё такую непосильную ношу — и как она смеет сдаваться через какие-то там тридцать с копейками лет, пока она, Фурина, тащит на себе этот горб не тридцать и даже не триста лет, а больше, гораздо больше, и ещё протащит сколько нужно, и…       Но сегодня разведка принесла ей очередной тупиковый отчёт. Звёзды казались ей особенно далёкими и жестокими, а собственная ноша — уродливой и непосильной. Из этой редкой беспомощности родилось понимание.       Поэтому Фурина смягчилась. Поднялась, разгладила юбку, опустилась на кровать рядом с Инессой и сжала её ладони своими.       — Ну наверное, можно было об этом сказать как-то повнятнее, чем просто одним днём уволиться?       — А как ты это внятно объяснишь нормальным людям? — спросила Инесса, но пальцы в ответ сжала. — Не знаю. Накатило на меня всё, и так тоскливо стало, так тошно от всего… вот я и вспылила. Прости меня, Фурина. И ты тоже, Вольфганг. — Старый ректор, крякнув, сел на краешек кровати по другую сторону от неё, откинув полу сюртука. — Я знаю, что я вас подвожу. Но я так больше не могу. Не представляю, что дальше делать.       Вольфганг махнул рукой — он вообще был человек отходчивый, даже на прогульщиков толком злиться не умел.       И всё-таки. Да, Инесса свой набор поколений приняла и выпустила с дипломами, тоже прожила со студентами какую-то небольшую жизнь, после чего отпустила их в условную следующую. Обыкновенный человек от такого рано или поздно устанет — не физически, эмоционально измучается учить и расставаться. Эту накопившуюся и теперь тихонько тлеющую на остатках терпения усталость Фурина понимала и разделяла.       Но это всё равно была неполная клиническая картина.       — Я, если честно, тоже, — сказала она. — Да нет, с тобой-то всё понятно, поедешь к Барбатосу отдыхать, — обратилась она к Инессе, заметив её встревоженный взгляд, и напустила на себя божественного легкомыслия фамильярным упоминанием коллеги по престолу — действовало лучше любого успокоительного. — Студенты меня беспокоят. Мы — нация справедливости, страна торжества закона и правосудия. Мы не можем позволить себе выпускать низкоквалифицированных специалистов из лучшего юридического вуза Фонтейна, хорошо если не всего Тейвата. И так нам Лиюэ на пятки наступает своей правовой школой.       — Ваша честь, вы меня извините, конечно, честь имею, но никуда они не наступают, — поморщился Вольфганг. — Мы готовим юристов, адвокатов и прокуроров. Они выпускают частных консультантов и финансистов.       — Тренируются на том, что им культурно близко и чего требует местный рынок труда, — кивнула Фурина. — Пока что. Потом, как почувствуют почву под ногами, примутся штурмовать гражданское право, оттуда недалеко и до уголовного. А с другой стороны, напомню, Снежная со своим экономическим и, к слову, тоже недавно открытым юридическим. — Оба её профессора, патриоты до мозга костей, даже если эти кости были старые или уставшие, только чванливо вздёрнули носы. Не найдёт Фурина среди них понимания, эту проблему не с людьми нужно обсуждать. Она поставила себе засечку в памяти. — Постарайтесь дать мне максимально беспристрастный ответ. Насколько всё плохо?       — Не могу знать, ваша честь, вы же знаете, я работаю только с магистрантами и аспирантами, — Вольфганг растерянно пожал плечами. — По среднему баллу какой-то статистически заметной просадки не видно, но тут ведь, вы же сами понимаете, несколько факторов надо рассматривать, не только оценки.       — Мне кажется, стало хуже, но я, как мы выяснили, сужу предвзято.       Наблюдателей ещё ближе к телу проблемы у Фурины попросту не было. В прошлые десятилетия ей случалось приглашать практикантов-старшекурсников на стажировку во дворце Мермония секретарями или какими-то похожими клерками нижнего звена: посмотреть, как работает бюрократическая машина и чего ради она такая бюрократическая, попробовать себя на госслужбе, заручиться контактами и, если очень повезёт, зацепиться за кого-нибудь из крупных чиновников и попасть к ним в штат на постоянную работу после выпуска. Но последние пара десятилетий выдались хаотичные и, за неимением лучшего слова, противные, а в последнее время во внешней политике царила такая напряжённая обстановка, что Фурина не хотела впутывать в неё вчерашних подростков, и всем желающим предлагала максимум министерства.       — Может, вы сами посмотрите? — вдруг предложила Инесса.       — Явиться к вам посреди семестра с визитом? Слухи поползут.       — Нет, не с визитом. А как преподаватель мне на замену.       Фурина вскинула брови. Хотела поднять, но получилось только вскинуть. Вольфганг запыхтел, как старый чайник:       — Инесса, ну ты как скажешь иногда, право слово, ну откуда же мадам де Фонтейн тебе время найдёт на бакалавров? — и, нервно протерев лоб, добавил скорее себе под нос: — Хотя, конечно, проблему с отсутствием преподавателя это бы сразу решило… Но вы не подумайте, ваша честь, я ни в коем случае не смею настаивать, честь имею…       Абсолютно ошарашенная, Фурина не сразу нашлась, что ответить. Первую, опасно человеческую реакцию — «Я? Я же ничего не умею!» — она проглотила сразу. Вторую, божественную и вздорную — «Нам, вы думаете, заняться больше нечем, уважаемая профессура?» — отринула за ненадобностью: не первый десяток лет знакомы, вешать им на уши лапшу про вспыльчивую и заносчивую богиню.       Третью, просто растерянную и какую-то дурацкую, пришлось использовать, чтобы не затягивать паузу:       — У меня даже нет релевантного опыта работы.       — Вы генеральный прокурор. И глава государства. По-моему, релевантнее некуда.       — И полную ставку вам брать необязательно, — добавил Вольфганг.       У неё за пару секунд размышлений набралось пять убедительных причин, почему это плохая идея, обречённая на провал. Фурина как раз прикидывала, как бы их лучше представить: в алфавитном порядке или от наиболее очевидной к наименее — когда её перебило собственное же желание, загаданное меньше часа назад.       Она, кажется, пожелала быть кому-то и в чём-то полезной. Хоть где-то не испытывать того чувства беспомощности, которое сжимало хватку на её горле с каждым бесплодным днём поисков спасения от проклятия.       И сколько раз, в конце концов, она предлагала своей прокуратуре посмотреть на дело под новым углом, чтобы наконец-то его распутать?       — У меня докторской диссертации триста лет с копейками, — сдалась Фурина. — Давайте я хотя бы статью сначала какую-нибудь выпущу?..