Глава четвёртая, в которой раскрывается объём работ

      — Милости просим, ваша честь, — присланный встречать её секретарь нервничал однозначно сильнее: настолько, что зонтик держал над ней одной, на вытянутой дрожащей руке, а сам то и дело промаргивался от ливня, который давно прибил ко лбу тщательно уложенные с утра пораньше волосы и залил очки с круглой — последний писк моды! — оправой. — Ну и погода сегодня!       Фурина отвлечённо кивнула, потому что божеству не свойственно утруждать себя светской болтовней, если это не светский приём, на котором это самое божество хозяйка, но под навес постаралась забежать как можно скорее, чтобы бедный мальчик не стоял больше нужного под холодным весенним дождём. За их спинами, не успели закрыться двери, прогремел гром.       Хотя бы аллергия ненадолго отступила, и перед университетом с красивым обращением она выступит без некрасивого насморка. Фурина отдала кожаный плащ, который Нора вчера после обеда наконец-то водворила на заранее выделенное место в её гардеробе по соседству с его тремя собратьями других оттенков, меку-гардеробщику, одёрнула жилет, придала лицу скучающе-оценивающее выражение и постаралась как можно незаметнее осмотреться. Последний раз в главном корпусе юридического она была после ремонта, ленточку перерезала. Тогда у Вольфганга волосы отливали скорее фамильным золотом, нежели потускневшим серебром, а Инесса заканчивала аспирантуру и спала по три часа в день, из-за чего на фотографии — тогда ещё экспериментальной, чёрно-белой, — получилась до абсурдного серьёзной.       Теперь Инесса ехала в Мондштадт с одобренным творческим отпуском, а постаревший Вольфганг встречал её с новой кипой аспирантов. Таких же, надо сказать, сонных и измученных. Фурина подавила просившуюся на лицо искреннюю улыбку, вместо этого широко, на грани истерики, оскалилась:       — Наш дорогой ректор! — пропела она, раскинув руки. Правой, впрочем, тут же со свистом рассекла воздух — протянула ему. Вольфганг склонил голову и несчастную больную спину в протокольном поклоне. — Как поживает наша колыбель знаний? Готовы ли её отроки внимать божественной мудрости?       — Мы надеемся вас порадовать, ваша честь, — ответил Вольфганг, левой рукой непроизвольно потянувшись за платком. — Своим согласием вы делаете огромную честь и нам, и нашей великой науке.       Её вынужденную замену прессе решили подать как крупномасштабную, согласованную с правительством пиар-акцию. У университета надвигался юбилей, круглые триста лет с основания, и на такую дату не стыдно было позвать и архонта посмотреть, какой долгий путь прошла юридическая альма-матер за скромные, по сравнению с божественными, три века жизни. В «Паровой птице» условно поверили, но журналистов прислали целую когорту. Некоторые дипломатические делегации, и те настолько крупно не вкладывались в визиты на высочайшем уровне, а тут — пресса…       Фурина развернулась к камерам, дала им сфотографировать её довольную улыбку с выгодной стороны, Вольфгангу перепоручила сумку с вещами, а сама решительно направилась к центральной лестнице. Вряд ли же к основному лекционному залу будет вести какая-то другая лестница, верно?       Времени отрепетировать приём у них не было, но Фурине не в первый раз оказывалась на сцене без единой репетиции. Остальные сообразят ей подыграть — или она попросту выведет их из повествования.       У моноспектакля может быть только один главный герой.       — Студенты Фонтейнского государственного юридического университета! — её голос взвился мириадами звонких брызг под высокие потолки.       Загремели скамьи, стулья и откидные боковые сидения: вся студенческая масса заторопилась вскочить на ноги, словно они до последнего не верили, что к ним на первую смену — безбожно раннюю даже по её рабочим меркам, надо сказать — явится сама архонт, а теперь, ошпаренные её обращением, пытались одновременно и его осознать, и её саму успеть разглядеть, пока она шествует мимо. Чтобы на неё посмотреть, будущие юристы наступали на ноги, пихались локтями и вставали на отдавленные соседом цыпочки, по рядам летели шёпоты, восхищённые вздохи, к ней протягивали руки и вытягивали шеи. Фурина не обернулась ни разу, пока не дошла до кафедры в передней части зала. Лишь там она с апломбом развернулась, стукнула по микрофону безупречно перламутровым ногтем, на котором под лаком лежало три слоя укрепляющего геля, такие они стали ломкие, и, не успели утихнуть последние помехи, продолжила уже с помощью звукоусилителей:       — Можете не вставать. — И почти исступлённо рассмеялась, когда студенты — среди которых ведь были и те, кого ей уже сегодня предстояло учить, — принялись всё с теми же шумом и грохотом рассаживаться обратно, смущённо переглядываясь. — Все триста лет существования вашей альма-матер мы с большим удовольствием и глубокой радостью следили за её работой и вашими ученическими успехами. Знания и мудрость, которые из года в год — для вас — и из века в век — для нас — передают вам ваши наставники, — суть основа нашей государственности. Фундамент идеи справедливости, на которой возведён сегодняшний Фонтейн. За одно сегодняшнее утро мы уже добрые, — Фурина театрально постучала себя пальцем по подбородку, якобы призадумавшись, выдержала положенные два сердцебиения, — восемь раз услышали, какую честь мы оказываем университету и стране. Но ни разу не услышали — и это представляется нам непростительным упущением — какую честь университету и стане оказываете вы, наши будущие коллеги и представители как в родной стране, так и на международной арене, выбирая путь служения справедливости. Это… — у неё вдруг сдавило горло от болезненной и незапланированной искренности предстоящих слов. Пришлось сделать непреднамеренную паузу. Фурина сообразила продержать её подольше, чем предыдущую, чтобы настроение из возвышенно-восхищённого сменилось серьёзным, выжидающим. — Это очень нелёгкий путь. Во всём мире не найти существа, кому он давался бы легко. Посему в этом году, чтобы по достоинству отметить почтенный юбилей нашего бесконечного путешествия, мы сочтём за честь пройти часть этого пути вместе с вами.       Публика попалась благодарная — разразилась оглушительными аплодисментами, едва она закончила. Фурина с терпеливой благосклонностью слушала общественные восхищения, а про себя по десятому кругу гоняла план первого занятия. Вольфганг с Инессой её в два голоса заверили, что сегодня с неё хватит познакомиться с группой и подогнать их расписание под своё, но коллеги-юристы впечатлительностью театральной публики похвастаться не могут, и восхитить их будет сложнее. А шанс у неё всего один.       …Ну, всю страну обманула, и вчерашних детей как-нибудь в себя влюбит. Ей не привыкать.       Как она и просила, ей выделили аудиторию на последнем этаже, где-то там сейчас искрящей электро тенью скользила Клоринда. Фурина в очередной раз сфотографировалась перед немыслимых размеров мозаикой, которая изображала историю основания университета, принципиально встав ровно перед своим плоским подобием, приняла поклоны и книксены от самых храбрых старшекурсников, процитировала по памяти высказывание великого мыслителя из Каэнри’ах к вящему восторгу скромной, но продуктивной кафедры древнего права, и только после этого столкнулась с первым препятствием.       Лифт не работал. Об этом сообщал… прибитый к панели вызова лист бумаги.       — А почему это он не работает? — вежливо, но с ноткой нависшей на горизонте драмы чудовищных масштабов поинтересовалась Фурина у Вольфганга. Тот только плечами пожал и наконец-то протёр многострадальный лоб.       — А он постоянно ломается! — крикнул кто-то отчаянный из задних рядов увязавшейся вслед за ними небольшой толпы студентов, которые решили пойти на риск опоздать на пары преподавателям ради возможности понаблюдать за главой государства ещё несколько минут. — Месяц проработает, и опять… вот…       — Что ж! — воскликнула Фурина, чтобы не то что не воскликнуть, а не рявкнуть чего погрубее: она же на каблуках! Какая, ко всем демонам Бездны, лестница! Это не новостройка Инессы, тут ступеньки выше и круче, кто угодно ногу сломит. — Практическими вопросами, пусть это и менее романтично, мы тоже займёмся.       Слава какому угодно богу, на лестницу толпа молодёжи за ней не потекла: её грамотно отсеяла университетская охрана под руководством направленных её сопровождать жандармов. Фурина проводила Вольфганга предупреждающим — ремонт делали недавно, почему уже всё на соплях держится? — взглядом и в долгожданной тишине поднялась на свой этаж.       Почти не запыхалась.       Ну, подумаешь, постояла, в окно посмотрела пару минут, издаваемыми звуками напоминая забарахлившего мека. Всё равно никто не видел.       Пройти в коридор ей не дали — мимо, едва не сбив Регину вод и законов, шебутным вихрем промчалась какая-то девушка. Фурина ловко поймала её за кожаный ремень сумки:       — Мадмуазель, очешник!       — А?.. Что — какой — а! Ой! Ой, простите, простите, бога ради! — девушка заправила за уши кудрявую копну, одной рукой подтащила повыше сумку, другой — подняла видавший виды очешник, потом — снова левой — достала из-за уха карандаш и зачем-то убрала его в очешник. После чего наконец поправила съехавшие с переносицы очки, тоже на модный манер закруглённые, и разглядела её лицо. — О, господи… В-ваша честь, простите! Простите — у меня просто аквабус сломался, я из-за этого задержалась, а внизу какая-то пробка, а у нас новый преподаватель, и-и… — тут она закашлялась, подавившись воздухом.       До врача она её не дотащит. Фурина крепко схватила девушку за задрожавшие ладони:       — Успокойтесь. Если вам в пятьсот пятый, то вы не опаздываете. Если в другой, то преподаватели предупреждены, что в холле сегодня аврал, вряд ли вас выставят из аудитории.       — М-мне в пятьсот пятый, да… А откуда вы знаете, что я не опаздываю?       И это — будущее их прокуратуры? Фурина прищурилась уже строже:       — Вас же наверняка учили — примените дедукцию. Или индукцию, что вам больше нравится.       Подстёгнутая её хлестким тоном, девушка резко начала соображать:       — Ваша честь, так это вы у нас вести будете?       — Браво! — хлопнула в ладоши Фурина. Ладно, бывали у неё в подчинении и такие, только под давлением думать умели. — Итак, меня вы уже знаете. Вас как зовут?       — Мари Мартен, — девушка присела в осовремененной гражданской версии книксена. — Ещё раз прошу прощения, ваша честь.       Теперь, когда новоназванная Мари Мартен немного успокоилась, она производила куда более приятное впечатление. Фурина открыла дверь и жестом пропустила её вперед.       — Группа Гамма-девять-три? Уголовное право? — поинтересовалась она у человеческого содержимого пятьсот пятого кабинета. Улыбнулась. — Я же уже сказала, можете не вставать.       Вскочившие старшекурсники рухнули обратно. Ей сразу бросилась в глаза их разобщённость: из группы в семь человек рядом друг с другом сидели два человека, по внешности очевидно родственники. Вольфганг, конечно, намедни выдал ей папку с именами, адресами и процентом успеваемости, но Фурина, пообещав ему обязательно ознакомиться со всеми документами, вспомнила про неё сегодня утром и проглядела одним глазом, пока укладывала волосы. Запомнила только число — вроде, все на месте — и территориальный состав: Фонтейн, Снежная, Лиюэ и Мондштадт. Сложно представить себе более разношёрстное собрание, но академическая среда и не такие сотрудничества знала и привечала.       — Фурина де Фонтейн, ваш преподаватель по уголовному праву на оставшуюся часть семестра. Лучше мадам де Фонтейн, но на «вашу честь» и «госпожу генпрокурора» тоже буду отзываться. Первое условие, которое я ставлю в рамках нашей совместной работы, — не врать ни мне, ни друг другу, — Фурина дала им пару секунд понять сказанное, после чего с нечистой душой нарушила собственное же правило: — Всё, закон одобрен богоизбранным архонтом и посему немедленно вступает в силу, а я честно вам признаю́сь, что не посмотрела, как вас зовут. Предоставлю вам возможность представиться лично. Кто начнёт?       Её встретила болезненно неловкая тишина. Прямо как на правительственных совещаниях, честное слово. Только там сорокалетние кабинетные лбы рот открыть боялись, а тут юные дарования, у которых язык должен быть подвешен лучше, чем у любого передового журналиста.       Рабочая тактика, как представлялось Фурине, от обстановки зависела мало. Она приняла решение самостоятельно:       — Мари, про вас я уже хоть что-то знаю, начинайте.       — Я Мари Мартен, очень приятно, — девушка кивнула сокурсникам. — Родилась и выросла в Кур-де-Фонтейне. Вся моя семья работала в прокуратуре. Вот и я… тоже буду.       Врать после прямого предупреждения от архонта не посмела бы, значит, недоговаривает. Фурина подбадривающе улыбнулась, ничем не показывая своих подозрений.       — Эмиль де Монкретьен, тоже отсюда, — подал голос рослый мальчик с русыми кудрями и светлыми глазами — чудо, что его в модельный бизнес не похитили пару лет назад. — Выбирал между уголовкой и судебным дуэлянтством.       — Стреляете? — поинтересовалась Фурина из праздного любопытства. Про этого — спросить Клоринду.       — Ежедневно тренируюсь, мэм. Ваша честь.       — М-мы тоже в столице живём, — куда более робко продолжил второй мальчик, единственный сидевший не в гордом одиночестве. Брат с сестрой, значит. — Но переехали в детстве. Из Снежной. Я Герман, это Катя — то есть Катрина.       …А этих — держать только на домашних делах, пока Фурина не выяснит, по какой конкретно статье переезжали их родители. Мальчик разговорчивый, девочка — молчаливая. Стесняется?       — Откуда? — спросил черноволосый парень с дальнего ряда. Выговор блестящий, если б не грубоватые согласные и многолетний опыт, Фурина бы решила, что он просто южанин. Интересно, кто и как долго его учил. И почему при огромном многообразии домашних вузов, не сильно слабее Фонтейнского, он решил поехать в другую страну не просто на стажировку, а за полноценным образованием. В ответ на её слабо укоряющий взгляд он, сглотнув, поправился: — Пётр Угожаев.       — Из Верхнего Старгорода, — отозвался Герман. Друг на друга юноши при этом упрямо не смотрели.       Германа с Катриной надо разлучать, пока они совсем не склеились, даже странно, что другие преподаватели этого за два года не сделали, но этих двоих в парный проект — ни в коем случае, до конца семестра так точно, там видно будет.       — Видимо, мы остались? — улыбнулась одна из девушек у окна. Фурина такой цвет глаз только у нефритовых статуй видела, в одном из исторических районов… — Моё имя Куайжоу, я из Лиюэ, здесь получаю второе высшее. Первое было по культурологии.       — Интересный выбор. Про что писали диссертацию?       — Проблема этногенеза ассамблеи Гуйли на материалах археологических исследований поздней эпохи Цуань.       Фурина чудом удержала на лице приятно удивлённую и по-божественному снисходительную улыбку. Здорово как, у неё тоже докторская диссертация по документам эпохи Ремурии, потому что она одна эти самые чудом уцелевшие документы может читать без словаря, а у Куайжоу, интересно, какое обоснование? Древним языкам в Лиюэ хорошо научили?       …Спросить у дипломатов, затребовать вузовскую проверку обходными путями.       — Если я правильно помню, во времена Синтуй там случилось какое-то неудачное землетрясение?       — К большому сожалению, ваша честь.       Оставшаяся девушка, с виду совсем молодая, на всякий случай поднялась, не дожидаясь вызова:       — Добрый день, моё имя Эльза Вайсштайн, приехала на учёбу по договоренности между орденом Фавония и правительством Фонтейна, планирую устроиться в правоохранительные органы дома.       Серьёзная какая. Фурину каждый раз поражала двойственная природа мондштадского рыцарского ордена, который, казалось, строго наполовину состоял из рациональных ответственных трудоголиков в последней стадии выгорания, а наполовину — из откровенных бездарей.       Но проверить, существовало ли между ними и дружественным Мондштадтом такое соглашение, стоит сегодня же вечером.       За последние лет тридцать вместе с аллергией на какой-то сорняк у Фурины чудовищно обострилась и паранойя.        — Очень вам рада рада, добро пожаловать! — сказала она с неподдельной теплотой в голосе.       Да, без сюрпризов не обошлось, без потенциальных уточнений и справок у службы безопасности тоже, но перед этими смешными детьми — или даже молодыми взрослыми — Фурина почувствовала почти уже забытый азарт, как если бы ей вместо законопроектов по регулированию общественного порядка в местах массового скопления граждан (ну то есть запретов на пользование глазами богов в магазинах посуды, чтобы все кофейни немедленно выставили на продажу кружки с логотипами и таким образом стали котироваться как магазины с посудой) принесли с утренним кофе напрашивающуюся уголовку в сто страниц за хищение в особо крупных размерах.       — А как же вы?       Вопрос выбил Фурину из её благосклонного радушия надёжнее железного тарана. Внешне — она знала это так же точно, как знала, что Фонтейн затопит, — у неё ни один мускул на лице не дрогнул. Внутри, однако, всё задрожало, словно натянутая тетива, на которую положили стрелу в виде скорейшей депортации.       — А что — я?       — Вы же ничего толком про себя не рассказали!       Куайжоу, надо сказать хотя бы для протокола, не производила впечатление человека, которого прислали из Лиюэ не факт даже что официальные руководители государства, поручив специально спровоцировать в Фонтейне политический кризис, обнародовав обман архонта. Куайжоу, надо сказать хотя бы для собственного успокоения, не производила даже впечатление просто злого человека.       И тем не менее, Фурина, привыкшая в каждом несанкционированном вопросе от чужаков видеть не то подвох, не то затаённую подлость, отозвалась резким визгливым смехом, словно алмазом собственного перстня резанула по стеклу, из которого на неё умоляюще, требовательно, горько, мягко и жестоко смотрела Фокалорс:       — А вот вам и первый урок, моя дорогая группа! О себе без адвоката — ни слова.