Часть 2

Дом Годуновых. Мария сидела за дубовым столом, задумчиво помешивая деревянной ложкой в миске горячего супа. За окном нависал зимний сумрак, в камине потрескивали угли. Внезапно где-то в коридоре раздались шаги. Она подняла глаза, прислушалась. — Наверное, муж мой вернулся… — пробормотала она себе под нос. Двери скрипнули, и на пороге появилась не муж, а женщина — высокая, с твердым взглядом и усталым лицом. — О, ты, Феврония… — Мария не прервала трапезу. — Заходи. — Здравствуй, Мария, — тихо сказала та. — Садись, — отозвалась Мария, не отрываясь от миски. Феврония опустилась на лавку, плотно обтянутую сукном. Лицо её оставалось спокойным, но глаза выдавали тревогу. — Слыхала… ищут тебя повсюду, — проговорила Мария. — Мг... — Ох ты и войну устроила, Феврония, — добавила она, наконец оторвав взгляд от еды. — Ты же понимаешь, с кем ты воюешь? С самим царём. Феврония молча смотрела в угол. В ней снова, как тихий пожар, накапливалась ярость. — Они сами виноваты, — вдруг резко заговорила она. — Нечего было сжигать нашу деревню и убивать моих близких! Голос её задрожал, но не от страха, а от гнева. — Ну а что ты хотела? — вздохнула Мария. — Опричники сжигали десятки сёл, да никто ещё не осмеливался войной идти на Ивана… А ты, вот, нашлась. — Да, нашлась, — с вызовом бросила Феврония. — И не отступлю. Мария положила ложку, медленно выдохнула. В её взгляде мелькнуло беспокойство. — Ну ты ведь понимаешь, что с тобой может случиться? — Понимаю. — Поверь, ты своей дурной идеей погубишь себя. Ничего этим не добьёшься. Лишь грех на душу возьмёшь… и черти утащат тебя в ад! Феврония вскинула на неё глаза. В них — не страх, не сомнение. Только сталь. — Лучше быть в аду с честью, чем жить при царе — в подлости и крови. После этих слов в комнате повисла тишина. Обе женщины молчали. Слышно было лишь, как потрескивают поленья в камине, да ветер стонет за ставнями, словно скорбя по чьей-то судьбе. Мария молча взглянула на Февронию. Та сидела, не шевелясь, с опущенными руками. — Поешь, — мягко сказала Мария. — Ты, видно, не ела с утра. А может, и с вечера прошлого… Феврония едва заметно кивнула. — Хорошо. Благодарю. Мария обернулась к дверям и крикнула: — Наталья! Принеси ещё миску супа, вина и хлеба тёплого. Через минуту сквозь дверной проём скользнула служанка, стараясь не смотреть в глаза гостье. Поставила всё на стол и быстро исчезла, будто боялась заразиться судьбой Февронии одним взглядом. Женщины ели молча, как на поминках. Только ложки тихо стучали о деревянные миски. — Мне нынче сон приснился, — нарушила наконец тишину Феврония. Мария посмотрела на неё с опаской, будто уже знала, что ничего доброго в этом сне не будет. — Снилось… будто связана я. Стою на площади. А подо мной — костёр. Огонь кругом, дышит, будто зверь живой. Люди — не люди, звери какие-то. Морды искажённые, руки — когти, глаза — пустые. Орут, ржут… Она замолчала, сцепив руки, но потом продолжила, голос стал глуше: — А напротив сидит он… царь Иван. Высоко, будто на небе, на троне чёрном, весь в золоте, а лицо — как маска. Пустое и холодное. Рядом опричники, в чёрном, с собачьими головами… Мария перекрестилась, глаза её расширились. — Я кричу… я прошу… но пламя уже подбирается… чувствую, как кожа лопается, как мясо сгорает… боль такая, будто вся душа горит… — голос Февронии задрожал, — и никто не помогает. Все смотрят, как зрелище. А он — Иван — только улыбается. Улыбка, как у мёртвого… Мария молчала. Потом с усилием проглотила кусок хлеба, посмотрела на неё печально: — Это вещий сон, Феврония. Сама знаешь… Господь тебя предупредил. Остановись, пока не поздно. Пока ещё есть дорога назад… Феврония опустила взгляд. Её руки дрожали, но в глазах всё ещё тлел огонь. Не гнев — уже не он. Что-то страшнее: вера, фанатизм или отчаяние — трудно было сказать. Феврония отложила ложку и поднялась. — Я пойду. Дела у меня. Мария кивнула коротко. Феврония поправила тёмный кофтан на плечах и вышла. Ткань плотно облегала её стан, рукава были украшены вышивкой, в складках скрывалась решимость. Она уже дошла до окна в коридоре, когда вдруг кто-то взял её за руку. Тепло и уверенно, но без грубости. — Заблудилась девица, — прозвучал знакомый голос. Феврония обернулась стремительно. — А что это я?.. — Здравствуй, ведьма, — сказал Фёдор, и в уголках его губ пряталась усмешка. Тени падали на его лицо, свет от окна выхватывал лишь глаза. — Ты… — выдохнула она. — Ты не должен быть здесь. — А ты должна? — с вызовом произнёс он. — Интересно, кто тебе позволил ходить тут одна, в таком виде? Она подняла подбородок: — Я иду по поручению. А ты? Фёдор не ответил сразу. Он смотрел на неё, будто видел впервые. — Мне казалось, ты не боишься. А теперь дрожишь. Или мне показалось? — Отпусти, — прошептала она. Дом Годуновых Дом был полон тишины, нарушаемой лишь звоном ложки о фарфоровую чашу. Мария сидела за столом, неспешно обедая, когда вдруг в дверь раздался стук. Она вздрогнула. — Наверное, снова Феврония, — пробормотала, поднимаясь, — что-то, как всегда, забыла… Но, распахнув дверь, увидела на пороге вовсе не служанку. Перед ней стояли две её двоюродные сестры — нарядные, горделивые, с тем напряжённым блеском в глазах, что не предвещал ничего доброго. Они обнялись — холодно, как это делают женщины, привыкшие больше соревноваться, чем любить. Сели за стол, зашуршали юбки, зазвенела посуда. Началась беседа — пустая, вежливая, о погоде, о травах, о новом крестном у племянника… Но чем дальше — тем холоднее становился воздух в комнате. Наконец одна из сестёр резко оборвала разговор: — Не по чину это, Мария, чтобы мой муж — столь же боярин, как и твой, — низко кланялся Борису, будто тот государь! Кто он есть без царской крови? Повисла тишина. Женщины уставились друг на друга, как перед схваткой. — Не бывать такому! — выкрикнула сестра, ударив кулаком по столу. — Ты сидишь тут, как царица, а мы что — няньки при вас? Мария молчала. Но когда та начала открыто поносить Бориса — её мужа, государева советника и будущего царя, — Мария резко встала, схватила нож со стола и, не колеблясь, приставила лезвие к щеке сестры. — Ну что же ты замолчала? Говори теперь, стерва, — прошипела она, дыхание её сбилось, пальцы дрожали. — Мария! — вскрикнула вторая сестра, поднимаясь. — Оставь её. Прости. Не нужно... — Прости? — Мария будто не слышала. — Пролить мою кровь хотите, да? Думаете, я слабая? Сестра, в слезах, дрожащим голосом выдавила: — Прости меня… Мария медленно опустила руку. Села. Взяла кубок с вином. Руки дрожали. Вино плескалось на скатерть. Сестры поднялись, поправили на себе меха и гордо устремились к выходу. Уже в дверях одна из них бросила: — Что-то мы засиделись у нашей "царицы". Никогда сюда больше не явимся! И скажи своему Борису — мы ему не рабыни! В этот момент в комнату вошёл Борис Годунов. Его взгляд был тяжёлым, холодным. Он не сказал ни слова, но одного его присутствия оказалось достаточно — сестры спешно удалились, не оборачиваясь. — О чём говорили, Мария? — спросил он, подходя к жене. — О разном, — спокойно ответила она. — Не ври мне, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Я всё слышал. В комнату, словно солнечный луч в пасмурный день, вбежала их дочь Ксения. Борис взял её на руки, улыбнулся. Но Мария сидела недвижно. Лицо её побледнело, губы дрожали. — Весь их род… — прошептала она. — Что? — Весь их поганый род! ВСЕХ УБЕЙ! — вскричала она, указывая на дверь. — Убить? — переспросила маленькая Ксения. —Чему дитё учишь? Сказал ей Борис Я не буду кровь проливать... Мария вырвала дочь из рук Бориса. — Не хочешь ты проливать — так нашу прольют! — закричала она. — Пойдём, Ксения. Нам нельзя больше здесь оставаться… И, крепко прижав дочь к себе, Мария вышла прочь из комнаты. Борис остался один, глядя на темнеющий дверной проём.