Глава 1 Вкус крови часть 1

Полгода заточения на проклятом острове истекли, и словно в издевку судьбы, кролик Мун рассеялся дымкой, не оставив даже тени. Неужели кромешная пустота, развернувшаяся на месте его присутствия, никого не коснулась? Майншилдовцы, парализованные липким ужасом, избороздили остров вдоль и поперек, но Мун словно испарился в мареве предрассветного тумана. Вполголоса шептались о дерзком побеге, о стремительном рывке к свободе, окрыленном надеждой. Другие же, с расширенными от ужаса глазами, бормотали о кошмарной твари, держащей их в плену, что, возможно, поглотила беднягу или заточила его в войде, откуда друзья тщетно пытались вызволить. Сердце каждого, почти каждого, ныло от горечи утраты, словно кровоточащая рана. Лишь один обитатель острова бережно хранил леденящую душу тайну исчезновения друга. Это был трогательный снеговик, именуемый Алфёдовым, – сама невинность, воплощенная в снежной форме. Но за маской наивности таилась бездонная пропасть скорби. И внезапно, как раненый зверь, он издал истошный вопль, разрывающий тишину. Казалось, его снежное сердце разлетелось на миллионы осколков от боли: все его друзья давно рассыпались в прах, а те, кого он видел сейчас, – лишь призрачные галлюцинации, пляшущие в морозном тумане. Захлебываясь в беззвучных рыданиях, Алфёдов молил эти призрачные тени не приближаться, не касаться его израненной, заледеневшей души. Алфёдов, отчаянно пытаясь вдохнуть жизнь в свою симуляцию, воскресить утраченный рай, где смех его друзей эхом отдавался в каждом уголке, застыл с кистью в руке. Внезапно, словно ледяной шторм, его захлестнула паническая атака. Ведро выскользнуло из ослабевших пальцев, и густая синяя краска, словно кровь, хлынула на пол, окрашивая его в цвет глубочайшей тоски. Алфёдов хрипло дышал, словно тонущий, отчаянно хватаясь за ускользающий воздух. Сквозь оглушительный звон в ушах пробивались призрачные голоса – эхо прошлого, которое он так отчаянно пытался похоронить в темных глубинах памяти. — Алфёдов… — Алфёдов, зачем ты нас… — Б-бросил нас… почему! — Б…бросил! Зачем ты нас бросил! – Шепот, словно ледяной ветер, проникал в самое сердце, постепенно перерастая в оглушительный, обвиняющий вой. Из теней, сгущающихся в темных углах, возникали лица – лица мертвых друзей, знакомых, всех, кого он когда-то знал и потерял в безжалостной метели времени. Их укоризненные взгляды пронзали его насквозь, словно острые кинжалы. Задыхаясь, Алфёдов сжал голову руками, отчаянно пытаясь заглушить этот хор мучительных упреков. Спотыкаясь, словно слепой, он метался по своей симуляции, по созданному им же миру, который теперь превратился в клетку, пока не забился в угол, в тщетной надежде укрыться от призраков прошлого, от собственной всепоглощающей вины. Пол дрожал под ним, словно в предчувствии грядущего землетрясения. Картины, над которыми он корпел долгими часами, расплывались, превращаясь в бесформенные кляксы боли и отчаяния. Алфёдов чувствовал, как лед проникает в кости, замораживая его изнутри. Он знал, что это не просто паническая атака. Это расплата. Расплата за попытку бегства от реальности, за предательство памяти о тех, кто был ему дорог. С каждым судорожным вздохом голоса становились громче, укоры – острее. Лица приближались, расплываясь в жутких гримасах. Он видел в их глазах не только укор, но и разочарование, обиду, боль. Боль, которую он сам им причинил. И эта боль разрывала его на части, терзая душу с неумолимой силой. Снеговик зажмурил глаза, отчаянно надеясь, что это всего лишь морок, злая шутка разыгравшегося воображения. Что стоит ему проснуться – и кошмар развеется, словно дым. Но голоса не стихали. Они терзали его слух, словно свора гончих, неотступно преследующих затравленного зверя. Он ощущал, как рассудок, словно песок сквозь пальцы, утекает от него, уступая леденящей хватке безумия. — П-прошу… У-уйдите! — Я не…. Не виноват… не виноват! — Пр-простите… Простите меня… Ч-что… Я вас… Не спас… — Пр-простите м-меня! – Шептал снеговик, словно читал древнее заклинание. Тени прошлого вопили, разрывая тишину. Вопили о том, почему он не спас их, погребенных под ледяным саваном. Перед глазами стояла жуткая картина: как ледяная корка, словно алчный зверь, пожирала их, превращая в застывшие, погребальные изваяния. Алфёдов содрогался, словно пораженный разрядом молнии. Каждое слово, сорвавшееся с его дрожащих губ, было эхом ледяной пустоты, навечно поселившейся в его душе. Он чувствовал, как тяжелые, невидимые руки тянут его вниз, в бездну отчаяния. Образы погибших товарищей, застывшие в вечной мерзлоте, преследовали его, не давая ни секунды покоя. Их безмолвные укоры жгли его совесть, словно раскаленное клеймо. Он помнил тот день до мельчайших деталей: треск ломающегося льда, отчаянные крики, бессильную ярость, захлестнувшую его. Он помнил, как тянул руку к тонущим, но ледяная хватка стихии оказалась сильнее. Он помнил их глаза, полные ужаса и мольбы, угасающие под натиском беспощадного холода. И теперь, в этом кошмарном танце вины, он снова и снова переживал этот ад. Снеговик попытался отмахнуться от наваждения, закрыть лицо руками, но тени прошлого были неумолимы. Они кружились вокруг него, словно злобные духи, напоминая о его несостоятельности, о его трусости, о его непростительной ошибке. Он знал, что никогда не сможет от них избавиться, что эта трагедия навсегда останется с ним, словно шрам, выжженный на самом сердце. В голове Алфёдова промелькнула слабая надежда на спасение, на искупление. Но как можно искупить то, что не поддается искуплению? Как можно вернуть к жизни тех, кого поглотила ледяная пропасть? Ответ оставался безмолвным, словно ледяная пустыня, окружавшая его. И Алфёдов, сломленный и раздавленный, продолжал шептать свои бессвязные извинения, в надежде, что хотя бы эхо его раскаяния достигнет тех, кого он так и не смог спасти. Время на острове тянулось для Секби мучительно медленно, словно патока. Скука, как липкая паутина, опутала его. И вот, он решил навестить Алфёдова — милого, но совершенно безумного снеговика, обитавшего неподалеку. Этот чудак беспрестанно вопил на всех, уверяя в их нереальности, но порой, словно по щелчку, к нему возвращался разум, и он общался вполне здраво, будто и не было ничего. Секби, расправив крылья элитры, взмыл в воздух и помчался к небольшому, мрачному островку уединения, где обитал снеговик. Иногда, правда, к Алфёдову прилетали приятели с большого острова, расположенного неподалеку. Приземлившись на островок, он вошел в сарай, который скорее напоминал подземный город, раскинувшийся вширь, словно владения ОбсидианТайма, с его причудливой многоуровневой архитектурой. Внутри его встретили брызги синей краски, словно в порыве безумия здесь опрокинулось целое ведро. — Неужели случайно уронил? Или его снова накрыло, и теперь он блуждает где-то в другом измерении? А может, просто прогуливается? — Прошептал ящер, словно боясь нарушить зловещую тишину этого странного места. Он приблизился к бетонной утробе, возведенной Алфёдовым, и, скользнув внутрь, принялся изучать зловещее творение Снеговика. Каждая деталь, словно магнит, притягивала взгляд, заставляя его плутать по лабиринтам второго уровня. Взору Секби предстала вереница генераторов, от жалких цветочных до адских бесконечных печей, выстроенных в три ряда, где в огненной пляске корчилось что-то. Подойдя ближе, он обнаружил, что это песок, преображающийся в реки раскаленного стекла. — О, это может пригодиться! — Вырвалось у него, и он прихватил пару станков для изготовления стекла прямо из чрева печей. Решив продолжить свое мрачное путешествие, он двинулся вдоль бесконечной линии пылающих генераторов и вдруг заприметил зловещую железную дверь. Любопытство, словно искра в пороховой бочке, вспыхнуло в его душе: что же Снеговик прячет за этой холодной стеной? Секби, недолго думая, вцепился в промёрзшую сталь. Дверь с душераздирающим скрипом отворилась, и в нос ударил тошнотворный смрад, заставив его зажать дыхание. Обнажив небольшое помещение, он шагнул внутрь и принялся озираться. В полумраке мерцала доска, испещренная фотографиями и зловещими надписями, словно кровью, выведенными на ней. Приблизившись к этой жуткой экспозиции, он выхватил одну из фотографий, поблекшую и истерзанную временем. На ней, казалось, застыла счастливая эпоха, утраченная навеки. — Контора дровосеков! — Прошептал Секби, словно заклинание. На фотографии запечатлен весь состав конторы: Алфёдов, Джаст Альцест, Секби и Сантос… — Хорошие были времена! — С горечью пробормотал он, возвращая фотографию на место. Но взгляд зацепился за что-то, прикрытое на столе грязной, пропитанной зловонием тканью. Медленно, словно зачарованный, он приближался к столу, и вонь проникала даже сквозь зажатый нос, разъедая глаза. Дрожащей рукой он сорвал покрывало… Глаза начали метаться по обнаженному столу, запах железной крови достигает носа, на холодной столешнице был разложен труп с светлой серой шерстью, в спортом брюхе отсутствовали органы. Его уши были отрезаны под корень, а из глазниц выглядывали нервы. Его бедра были ободраны в клочья, куски плоти так и норовили упасть на пол, руки были в некоторых местах обкусаны, а пальцы и вовсе отсутствуют. Щёчки зайца которые были ранее пухлыми впали, а губы посинели и были холодными. Перед взором ящерица лежал его лучший друг - Кролик Мун попавший пол года назад! — Он… Он убил его! За что… Мун… Нужно рассказать… Всем рассказать! — Прохрипел Секби, дрожа всем телом. Он сделал лишь шаг назад, как вдруг чья-то рука коснулась его плеча. Леденящий страх сковал его, тело била дрожь, казалось, что все кости звенят. — А… Алфёдов… — Секби, ты не должен был этого видеть! — Прозвучал ледяной голос Снеговика. Сердце бешено колотилось в груди, заглушая все звуки. Тело словно окаменело, он не мог пошевелиться, не мог ударить Алфёдова и бежать, чтобы рассказать остальным о страшной находке – теле кролика Муна! Внезапный удар по голове обрушил его в бездну. Последнее, что он услышал, было: — Ты не Секби! Ты чужак в его теле! — монотонно произнес Алфёдов.