Пролог

Джиперс-Криперс, где взял такие очи?

Джиперс-Криперс, где ты достал глаза такие?

Боже мой, какой в них яркий свет!

Боже мой, огромней просто нет!

Ей-же-ей, зажжешь в них огоньки,

Горе мне, спасут тут лишь очки!

Джиперс-Криперс, где взял такие очи?

Ах, гляделки, как пленяет их дурман...

Где достал такой обман?

Хруст окаменевших сухожилий — вот звук моего пробуждения. Перхоть тысячелетий, пахнущая гробницей и забытыми снами, осыпается с моих крыльев. Двадцать три года безмолвия. Двадцать три весны, потраченные на медленный, достойный распад. Голод? Какое вульгарное, человеческое слово. То, что я чувствую, их язык не способен описать. Это не спазм в пустом желудке. Это структурный износ. Это зов энтропии, требующий реставрации. Трещина в самой ткани моего бытия, которую нужно залатать свежим материалом. Мои глаза, эти тускнеющие линзы, видят их изменившийся мир в выцветших тонах сепии. Их машины ревут громче, их неоновые огни — назойливее. Но сами они… о, они восхитительно неизменны. Хрупкие, теплые сосуды, до краев наполненные тем, в чем я так отчаянно нуждаюсь. Их страх — это особый букет. Терпкий, с металлическими нотками адреналина. Он не просто приправа; он — терруар души, придающий «урожаю» этого года неповторимый винтажный оттенок. Я не упиваюсь их ужасом, как какой-нибудь примитивный маньяк с ножом. Нет, я его ценю как сомелье. Страх — идеальный консервант. Он очищает кровь, заставляет сердце биться с первобытной чистотой и наполняет глаза той кристальной ясностью, которая так хорошо приживается в моих пустых глазницах. Они отдают лучшее, что у них есть, в момент наивысшего напряжения. Какая щедрость. Почти добровольная жертва. Почти. Я — гурман, а не обжора. Мне не нужна любая плоть. Мне нужен этот упругий легкий юноша, что так красиво и тщетно бежал по ночному шоссе. Мне нужны эти зоркие, полные дерзости глаза девушки, что первой заметила мой силуэт на фоне луны. Мне нужно это яростное, непокорное сердце мужчины, посмевшего замахнуться на меня монтировкой. Какая отвага. Какой материал! Я беру лишь недостающие детали, чтобы починить себя. Чтобы продлить свой цикл. А остальное… О, остальное — это дар, который я делаю сам себе. Это холст. Моя мастерская. Мой склеп. Мой собор. Здесь, в прохладной тишине под заброшенной церковью, начинается подлинное искусство. Я не мясник. Я — реставратор. С помощью бальзамирующих составов, чьи рецепты древнее пирамид, я дарую им вечность, которой у них никогда не было. Плоть становится прочной, как выделанная кожа, кости обретают благородный оттенок слоновой кости. Они больше не гниют. Они — застывают в истории. Я креплю их к стенам и сводчатому потолку, создавая свою готику из плоти. Вот группа, застывшая в барочной агонии погони. Вот одинокая фигура в позе античного мыслителя. Моя Сикстинская капелла, сотканная из сухожилий, где вместо Бога — лишь память о нем. Мои пальцы, грубые и древние, сшивают лоскуты их кожи на старенькой швейной машинке «Зингер». Ее мерный стук — единственная музыка в моем уединении. Я создаю гобелены, вплетая их волосы в орнаменты, которых не видел глаз человека. Это не жестокость. Это высшая форма уважения к материалу. Ничто не пропадает зря. Я помню иное тепло. Не липкое тепло паникующей плоти, а жаркое дыхание солнца на ступенях пирамиды, уходящей в небо. Воздух был густым от запаха копала и жертвенной крови. Ритм барабанов был биением сердца целой цивилизации, и это сердце билось для меня. Они звали меня Кукулькан. Пернатый Змей. Тогда мои крылья переливались каскадами изумрудных и обсидиановых перьев, а не походили на обрывки кожаного плаща. И жертва была иной. Жрецы в высоких головных уборах вели ее ко мне. Лучшую. Деву, чьи глаза, темные, как сеноты в джунглях, были полны не животного ужаса, а священного трепета. Она не кричала. Она знала, что ее жизнь не обрывается — она вливается в вечность, становясь частью бога. Ее сердце, преподнесенное мне на обсидиановом блюде, было не трофеем, вырванным в грязи на обочине. Оно было даром. Чистым, сильным, добровольным. И та энергия, та вера, то обожание питали меня куда сильнее, чем просто белок и кровь. Я был их богом. Они были моим народом. А потом пришли они. Люди в тусклом железе, с богом, прибитым к дереву. Они несли его с собой, распространяя запах своей скорби и тлена. Они не увидели в моем сиянии божество. Они увидели демона. Они разрушили мои храмы, убили моих жрецов и научили мой народ бояться меня. И вот я здесь. Не божество, принимающее дар, а падальщик, ночной вор, вырывающий запчасти из визжащих мешков с кровью. Мой ритуал превратился в отчаянный ремонт. Мое искусство рождается не из величия, а из одиночества. Эта подземная капелла — не дань моей славе, а памятник моему падению. Скоро мои новые глаза увидят мир в ярких красках. Новое сердце забьется ровно и мощно. Я пополню свою галерею, закончу новый клинок из их металла и костей. И снова погружусь в тишину. Спать. И видеть сны. Мечтая не о свежей крови, а о запахе благовоний, которого я больше никогда не почувствую. Часто вспоминаю, как всё начиналось, как я выживал...