***

Лето Господне 1685-е. Неизведанные земли за Великим морем. Серый туман цеплялся за чёрные воды, когда три израненных штормами струга показались из мглы, словно призраки из преисподней. Паруса висели мокрыми саванами, разорванными в клочья яростью стихии, а вёсла остервенело вспенивали воду — казаки гребли третьи сутки без отдыха, спасая жизни от жестокого шторма, что едва не стёр их с лица земли где-то меж суровой Камчаткой и этой богом проклятой землёй. Атаман Сергей Лютый стоял на носу головного струга, как изваяние из железа и крови, всматриваясь в неприветливый берег своими стальными глазами. Высокий, жилистый, с седой как лунь бородой и шрамом через всю левую щёку — проклятый след турецкой сабли под Азовом. Глаза цвета булатной стали не знали ни усталости, ни страха. Только ледяную решимость человека, который за сорок кровавых лет службы Государю повидал всех чертей ада. — Есаул Кондрат! — рявкнул он голосом, способным пробить броню. — Высаживаемся! Тут передохнём и струги залатаем, пока совсем не развалились! Есаул Кондрат Горелый — приземистый, как медведь-шатун, и мохнатый, словно лесной зверь — с отвращением сплюнул за борт: — А что, коли земля эта нехристианская, атаман? Может, сам дьявол тут гнездо свил? — От дьявола крест да молитва спасут, — отрезал Лютый, стискивая зубы. — А от голода и студёной смерти молитвы мало! Хватай багры, живо!

***

Через два часа на каменистом берегу взвились к небу костры, как языки адского пламени. Казаки — две сотни отборнейших молодцов из донских и запорожских станиц, закалённых в бесчисленных битвах — с привычной сноровкой устроили лагерь. Перетащили на проклятую сушу самое ценное, выставили зоркие караулы, начали рубить лес для ремонта. Но земля встретила их враждебно, словно почуяв чужую кровь. Лес подступал к самой воде — тёмный, как утроба ада, непроглядный, полный зловещих звуков. А главное — мертвенно безмолвный. Ни весёлого птичьего пения, ни честного звериного рычания. Только жуткий шелест листвы да зловещее потрескивание веток под ногами, когда казаки ходили за дровами. — Не по нраву мне эта проклятая тишина, атаман, — мрачно проворчал сотник Иван Чёрный, яростно точа на камне свою саблю до бритвенной остроты. — Будто вымерло всё живое к чертям собачьим. Лютый кивнул, свирепо разглядывая край леса. Там, в чёрной чаще, мелькали неясные тени — то ли привидения, то ли сама смерть. Но стоило присмотреться — и ничего, словно сама тьма подглядывала за пришельцами. На третий день к лагерю подошли местные — и принесли с собой дыхание ужаса.

***

Первым их заметил зоркий караульный Федька Рябой: — Атаман! Люди идут! Из-за серых валунов показались фигуры — мужчины и женщины в одеждах из тюленьих шкур, с медными украшениями и каменными ножами. Лица широкие, скуластые, не похожие на знакомых казакам камчадалов. Глаза — чёрные, как ночные омуты, полные тревоги и страха. Лютый выступил вперёд, подняв правую руку в знак мира: — Здравия желаем, люди добрые! Мы — верные слуги Великого Государя, пришли с миром... Но местные словно вросли в землю. Стояли, как каменные истуканы, в двадцати саженях от частокола, и ни на шаг ближе. Старый охотник с татуировками на изрезанном морщинами лице что-то яростно и быстро говорил молодому, тыча дрожащим пальцем то на казаков, то на проклятый лес. В его хриплом голосе звучал первобытный, животный страх. — Чего они бормочут, как заговорённые? — поинтересовался есаул Кондрат, хмуря мохнатые брови. — Предупреждают нас, похоже, — сказал казак Семён Переводчик, который знал с десяток языков северных народов. — Только толком не пойму, от чего. Слова незнакомые, но голос... Мать честная, будто про саму смерть говорят! Алеуты простояли ещё с час, словно прикованные ужасом, затем также молча растворились в лесу. Ушли быстро, почти бегом, то и дело в панике оглядываясь. — Чудной народец, — покачал головой Лютый, чувствуя, как тревога червём точит душу. — И чего же их так до смерти пугает? Ответ пришёл на четвёртую ночь — и принёс с собой кровь и ужас.

***

Караул нёс сотник Остап Крутой со своими отборными молодцами. Ночь выдалась чёрная, как могила — луну задушили тучи, а звёзды едва мерцали сквозь густой туман. Костры догорали, казаки спали в шалашах беспокойным сном, и только часовые бодрствовали на валу, напряжённо вглядываясь в темноту. Остап как раз обходил свои посты, когда из леса выбежала девушка — и с ней ворвался в лагерь сам ужас. Алеутка — совсем молоденькая, лет шестнадцати, не больше. Длинные чёрные волосы растрепались от бешеной скачки, глаза расширены от невыразимого ужаса, на дрожащих губах белая пена. Она неслась к частоколу, как одержимая, спотыкаясь, падая лицом в грязь, но снова поднимаясь и бежала дальше. За спиной у неё болтался разорванный в клочья плащ из тюленьей кожи. — Стой, окаянная! — заорал Остап, инстинктивно хватаясь за саблю. — Кто идёт в ночи?! Девушка не остановилась — не могла остановиться. Ворвалась в лагерь, как молния, рухнула на колени перед сотником и затараторила на своём наречии. Слова лились потоком, захлёбываясь рыданиями и ужасом, и хотя Остап ни черта не понимал, смысл леденил кровь: она молила о помощи, о спасении от чего-то чудовищного. — Эй, Семён! — взревел сотник. — Поди сюда, живо переводи! Семён Переводчик выскочил из шалаша, натягивая кафтан дрожащими руками: — Что стряслось, Остап? — Вон, толкуй с ней, — кивнул Остап на алеутку. — Что-то страшное случилось. Семён присел рядом с девушкой, заговорил медленно, отрывисто. Она отвечала торопливо, всхлипывая и задыхаясь, то и дело в ужасе оглядываясь на чёрный лес. — Говорит, что в их селении... — начал Семён, но голос его дрогнул и оборвался. — Не может быть такого кошмара... — Что она говорит?! — потребовал Остап, чувствуя, как холодеет кровь. — Что все мертвы. Все до единого. Вырезаны, сожраны. И что... что их убил не человек. Демон какой-то. Тот, кого её народ зовёт... — Семён сглотнул, словно яд. — Пожиратель плоти. Говорит, он уже идёт сюда. За свежим мясом. В этот миг что-то со свистом рассекло ночной воздух. Девушка пронзительно вскрикнула и рухнула ничком, словно подкошенная. Из затылка торчало древко стрелы — не обычной, а какой-то проклятой, чёрной, словно выточенной из человеческой кости. — ТРЕВОГА! — взревел Остап, выхватывая саблю с треском. — К ОРУЖИЮ! ВРАГ!

***

Лагерь ожил мгновенно, словно потревоженный улей. Казаки выскакивали из шалашей полуголые, хватая мушкеты, сабли, бердыши. Атаман Лютый появился первым — без кафтана, но с оружием в руках, готовый к бою. — Что стряслось?! — рявкнул он. — Убили девку! — Остап указал на тело дрожащей рукой. — Стрелой из проклятого лесу! Лютый взглянул на древко и нахмурился до самых бровей. Оперение было из чёрных перьев, каких он отродясь не видывал — словно содранных с крыльев самой смерти. А острие... острие было не каменное и не железное. Какая-то незнакомая, темнее ночи субстанция, от которой веяло могильным холодом. — Семён! Что она говорила?! — Про демона, атаман. Пожирателя человеческого мяса! Лютый с отвращением сплюнул: — Демон не демон, а стреляет, как мастер. Павел! Степан! Хватайте пищали и обыскивайте лес! Только осторожно, дьявол его знает, что там! Двое казаков сняли с плеч мушкеты, проверили кремни в замках и двинулись к частоколу. Остальные выстроились за валом, наставив стволы в кромешную темноту. И тут его увидели — и кровь застыла в жилах.

***

На толстой ветви сосны, саженях в пятидесяти от лагеря, неподвижно стояла фигура. Высокая, закутанная в плащ или звериную шкуру. Силуэт был похож на человеческий, но что-то в нём было чудовищно неправильное. Слишком длинные, нечеловеческие руки. Слишком широкие плечи. И голова... голова была больше человеческой, бугристая словно у дракона. — Вижу его! — крикнул Павел, целясь из мушкета дрожащими руками. — На сосне проклятой! — Не стреляй! — рявкнул Лютый. — Сначала поглядим, что за нечисть! Атаман сделал шаг вперёд, сжимая оружие: — Эй, ты, нехристь! Кто таков? Зачем девку убил?! Фигура не ответила. Не пошевелилась. Только голову чуть наклонила, словно прислушиваясь к его словам. А потом — Лютый готов был поклясться — усмехнулась. Он не видел лица в темноте, но почувствовал эту усмешку всем нутром, и волосы встали дыбом. — Атаман, — прошептал есаул Кондрат, и голос его дрожал, — а ведь до той ветки саженей пятьдесят будет. И стоит он на ней, как на твёрдой земле. Ты видал, чтоб человек так мог? Лютый видел. И именно поэтому молчал, чувствуя, как ледяной страх сковывает внутренности. За сорок лет кровавой службы он встречал всякую нечисть: и колдунов сибирских, и шаманов камчатских. Но это... это было иное. Что-то древнее и злобное. Солнце садилось за горизонт, и последние багровые лучи скользнули по плащу незнакомца. На миг — всего на миг — Лютый различил профиль в кровавом свете. Не человеческий. Вытянутая звериная морда, полная острых, как иглы, зубов. Глаза, полыхающие адским красным огнём. — Чёрт побери, — выдохнул атаман, и голос его дрогнул. — Что же это за исчадие ада? А фигура вдруг задвигалась. Плавно, текуче, словно змея или дым. Спрыгнула с ветки — и растворилась в чаще, не издав ни звука. Даже ветки не хрустнули под тяжестью нечеловеческого тела. Долго стояли казаки на валу, напряжённо вглядываясь в кромешную темноту, сжимая оружие мокрыми от пота ладонями. Но лес молчал зловещей тишиной. Только ветер злобно шумел в кронах да где-то далеко ухал филин — единственный звук живого в этой мёртвой земле. — Удваиваем караулы! — приказал Лютый, и голос его прозвучал железно. — И огни не гасить до рассвета! А с утра... с утра будем думать, как от этой напасти избавляться! Он не знал тогда, что думать придётся не одну кровавую неделю. И что Пожиратель уже пометил их своим проклятием. Всех двести человек. И теперь будет охотиться методично, терпеливо, пока последний казак не ляжет костьми на этой богом забытой земле. Охота началась — и кровь потекла рекой.

***

Рассвет принёс дурные вести, словно ворон каркнул над лагерем. Караульного Федьку Рябого нашли на валу с перерезанным горлом и вырванным языком. Убит был тише тишины — никто из соседних постов ни звука не слышал. Мушкет лежал рядом, даже не выстреленный. А на песке возле окровавленного тела виднелись следы — не человеческие, Боже упаси. Слишком длинные, с глубокими когтистыми отпечатками, словно сам дьявол прошёл по земле. — Подошёл сзади, как призрак, — мрачно сказал сотник Остап, с отвращением осматривая место кровавого злодеяния. — Федька даже головы повернуть не успел, бедолага. Атаман Лютый молча изучал проклятые следы, чувствуя, как гнев и тревога грызут нутро. От тела они вели к частоколу, потом обрывались — словно убийца просто растворился в воздухе, как дым. — Через кол перемахнул, будто птица, — проворчал есаул Кондрат, качая мохнатой головой. — А высота-то три сажени! Какой же силы этот проклятый? — Не силы, — покачал головой Лютый. — Породы совсем иной. Семён! Иди сюда, живо! Переводчик подошёл, бледный как полотно. Ночью он допрашивал пленного алеута — старика, которого казаки поймали на рассвете у ручья. — Что дед рассказывал? — Страшные вещи, атаман, — Семён сглотнул, словно яд проглатывал. — Говорит, что тварь эта древняя, старше всех племён здешних. Живёт в горах, в пещерах глубоких, куда солнце не заглядывает. А когда голодна — спускается к людям за свежим мясом. Зовут её Крипер. — И давно он тут кровь проливает? — Дед говорит — всегда. Отцы его отцов уже знали про Крипера и дрожали от страха. Двадцать три года спит он в каменном логове, а потом просыпается голодный, словно бездонная пропасть. И тогда... — Семён запнулся, дрожа всем телом. — Говори до конца! — Тогда все племена уходят. Далеко, на дальние острова, за много дней пути. А кто остаётся по глупости или гордости — исчезает без следа. Целые стойбища пустеют начисто. Лютый с яростью сплюнул в песок: — Значит, мы ему как раз к завтраку попали, проклятому. Что ж, посмотрим, кто кого сожрёт в этой схватке! Он обернулся к казакам, и голос его прозвучал как сталь о сталь: — Слушайте приказ! С нынешнего дня — осадное положение! Караулы тройные, смены через два часа. Без оружия за частокол — ни шагу! А кто пойдёт в лес — только ватагой, не меньше десятка! — А как же струги чинить, атаман? — спросил корабельный мастер Антон Щепкин, морщась от тревоги. — Без леса дела не сделать, а дыры в бортах большие. — Будем чинить, но осторожно. И быстро, как молния. Чем скорее отсюда убираемся, тем лучше для всех! Но судьба смеялась над их планами.

***

К полудню с моря потянулись тучи — чёрные, как смоль, тяжёлые, полные воды и ветра. А к вечеру разразился шторм такой нечеловеческой силы, что струги пришлось крепить тройными якорными канатами. Волны размером с дом захлёстывали берег, ветер валил могучие деревья, словно былинки, а дождь лил как из ведра Господня гнева. — На таком море и сам чёрт не поплывёт, — буркнул есаул Кондрат, с ужасом глядя на бушующую стихию. — Неделю, поди, а то и больше ждать придётся! Атаман промолчал, но в душе тревога грызла его нутро, как червь. Словно само проклятое небо сговорилось с нечистью, чтобы не выпустить казаков из кровавой западни. А ночью тварь нанесла второй удар — ещё более жестокий.

***

Дождь яростно барабанил по крышам шалашей, когда раздался душераздирающий крик. Короткий, полный невыразимого ужаса — и тут же оборвался, словно нож перерезал горло. — ТРЕВОГА! — заорал дежурный сотник, голос его сорвался от страха. Казаки выскочили под ледяной ливень, хватая оружие мокрыми руками. Крик раздался из дальнего угла лагеря, где стояли шалаши обозников. — Ванька Косой пропал! — доложил десятник Микола, дрожа от холода и ужаса. — Только что в шалаше был, разговаривал с товарищами, а теперь — нет! Словно сквозь землю провалился! Лютый с факелом в руке обследовал место происшествия. Шалаш был разворочен изнутри, словно в нём бушевал ураган или дрался медведь-людоед. Войлочная крыша висела кровавыми клочьями. А на промокшей земле... — Господи помилуй и спаси, — перекрестился Кондрат дрожащей рукой. Кровь. Море крови. Лужи, брызги на столбах частокола, даже на соседних шалашах — словно зверь разорвал человека на куски. Но самого тела не было — только ошмётки окровавленной одежды. — Утащил в своё логово, — мрачно сказал атаман, чувствуя, как стынет кровь. — А Ванька парень был крепкий, не слабое дитё. Весу в нём пудов шесть было. — Как же он через частокол перебрался? — недоумевал сотник Остап, оглядываясь по сторонам. — Ворота на тройном запоре, караулы на всех местах... — Поверху прыгнул, как дьявол, — ответил Лютый, указывая факелом на свежие глубокие царапины на кольях. — Перемахнул через острожок, схватил добычу и назад. Ловко, проклятый.

***

Утром дождь прекратился, но море по-прежнему бесновалось, словно в нём проснулись все морские черти. А в полумиле от лагеря казаки нашли останки Ваньки Косого. Точнее — то жуткое, что от него осталось. Это нельзя было назвать телом. Скорее — кучку обглоданных дочиста костей да кровавые клочки одежды. Череп был расколот, как орех, рёбра переломаны и разбросаны, а длинные кости — вылизаны до блеска, словно собаками. — Зверская работа, — выдохнул казак Семён, отворачиваясь от мерзкого зрелища. — Хуже голодного волка. — Волк так не жрёт, — возразил охотник Савва Меткий, качая головой. — Это... это как медведь-шатун после долгой зимы. Только в тысячу раз хуже и злобнее. Атаман долго стоял над жуткими останками, размышляя и планируя месть. Потом железно скомандовал: — Хоронить по-христиански! А останки — в общую могилу! И крест поставить большой! Может, тварь нечистая святыни боится! Но крест не помог — видно, зло было слишком древним. На третью проклятую ночь исчез часовой Прохор Вихрь. Нашли только его мушкет да шапку с оторванным козырьком. Кровь была, но немного — лишь несколько тёмных капель на песке. — Сразу шею свернул, как цыплёнку, — мрачно заключил есаул Кондрат. — Тихо и быстро, без мучений.

***

Казаки начали роптать — сначала вполголоса, потом всё громче и злее. — Что за проклятая напасть такая? — говорил десятник Демьян Кручёный, сжимая кулаки. — Три дня — трое мертвецов! А мы что, так и будем сидеть, как бараны, пока тварь всех до единого не сожрёт? — Может, в струги садиться и отсюда к чертям плыть? — предложил молодой казак Гришка Быстрый, бледный от страха. — Пусть хоть в шторм, да лучше честно утонуть, чем этой дьявольской твари на ужин попасть! — На таких волнах струги в щепки разобьёт мгновенно, — отрезал корабельный мастер Антон. — Смерть верная. Подождать надо, пока море утихнет. — А сколько ждать-то будем? — взвился Демьян, глаза его сверкали яростью. — Пока исчадие всех до единого передавит? Атаман Лютый слушал споры и молчал, как гробовая доска. В глубине души он понимал — казаки правы. Сидеть и ждать, пока чудовище таскает людей по одному, как волк овец — дело дурное. Надо действовать, и быстро. Но как воевать с тем, кого не видишь? Кто приходит и уходит как призрак, как дым? Ответ пришёл от старого, мудрого воина. Сотник Максим Волк служил ещё при царе Алексее Михайловиче. Воевал с турками, поляками, татарами. Изрубленный, седой, но крепкий как булатная сталь. И умный — недаром его прозвали Мудрым. — Атаман, — сказал он, подойдя к Лютому после утренней молитвы. — Есть мысль одна. — Говори, Максим Иваныч. — Тварь эта — хищник. А хищники все одинаково охотятся. Высматривают добычу послабее, подкрадываются, хватают — и прочь. Так? — Так. — Значит, можно её приманить. И встретить подготовленными. Лютый заинтересовался: — Каким же образом? — А вот как. Выставляем приманку — казака одного, но не простого. Из опытных, смелых. А вокруг — засаду. Как на волков ставим, только хитрее. — Опасное дело, — покачал головой атаман. — Тварь-то не волк. Сила у неё страшная. — Зато мы не безоружные. Мушкеты, пищали, сабли. Да и ловушки поставим. — Максим усмехнулся. — Много я зверья разного добывал. И медведей, и рысей. Принцип везде один: заманить в нужное место и бить наверняка. Лютый задумался. План был рискованный, но другого не виделось. — А кто приманкой пойдёт? — Я пойду, — неожиданно сказал сотник Остап Крутой. — Тварь эта троих наших парней сожрала. Пора ей ответить. — И я, — добавил казак Семён Переводчик. — Местные языки знаю, может, сгодится. — И я! — крикнул молодой Гришка Быстрый. Вскоре охотников набралось с десяток. Лютый выбрал троих — Остапа, Семёна и ещё одного опытного воина, Фому Железного. — Завтра вечером начинаем, — решил атаман. — А пока — готовимся. Ловушки делаем, позиции выбираем. И чтоб всё тихо, без шума. Тварь, поди, умна. Подозрения у неё быть не должно. Весь день казаки работали. Копали ямы-волчатники, устанавливали самострелы, плели сети из конопляных верёвок. Кузнец Григорий Молот ковал специальные крючья и шипы. — Не зверь это, — говорил он, раздувая мехами угли. — Зверь бы давно сытый был. А этот всё жрёт и жрёт. Словно прорва бездонная. — Может, их несколько? — предположил молодой казак. — Нет, — возразил охотник Савва. — Следы одни и те же. Одна тварь, только большая. И злобная. К вечеру засада была готова. В двухстах шагах от лагеря, на небольшой поляне, казаки разожгли костёр. Вокруг — тайные позиции, ямы, самострелы. А у огня сидели трое добровольцев, изображая беспечность. Атаман Лютый лежал в кустах в полусотне шагов, держа наготове тяжёлую пищаль. Рядом притаились есаул Кондрат и ещё пятеро стрелков. — Приползёт гад, — шептал Кондрат, проверяя кремень в замке. — Чую нутром. — Тише, — одернул его Лютый. — Слушай. Ночь была тёмная, но безветренная. Лес стоял тихо — слишком тихо для обычного леса. Даже совы не ухали. Прошёл час. Другой. Приманка сидела у костра, негромко переговариваясь. Засада ждала. И вдруг Остап замер: — Слышите? В лесу что-то двигалось. Медленно, осторожно. Ветки потрескивали под тяжёлыми шагами. — Идёт, — прошептал Семён. Лютый прильнул к прицелу пищали. В темноте между деревьев мелькнула тёмная тень. Высокая, сутулая. Двигалась она странно — не как человек и не как зверь. Перетекала от дерева к дереву, словно жидкость. — Святые угодники, — выдохнул Кондрат. — Что ж это такое? Тварь вышла на край поляны и замерла. Лютый увидел её отчётливо в свете костра — и похолодел. Выше человека на голову. Широченные плечи, длинные руки. Голова будто змеиная, обтянута складками серой кожи. А глаза... глаза горели красным, как угли в кузнице. Одета она была в какие-то лохмотья — то ли шкуры, то ли человеческая одежда. А из пасти частоколом торчали острые как иглы зубы. — Стреляй! — мысленно приказывал себе Лютый. — Стреляй, пока близко! Но рука не слушалась. Что-то древнее, звериное в его душе кричало: «Беги! Это не для людей!» А тварь тем временем сделала шаг к костру. Потом ещё один. Остап и его товарищи сидели не шелохнувшись — и Лютый понял, что они не притворяются. Они застыли от ужаса, не в силах пошевелиться. Крипер подошёл к костру и склонился над Остапом. Казак смотрел на него снизу вверх, и в его глазах читался животный страх. «Сейчас схватит», — подумал Лютый и нажал на спуск. Грохнул выстрел. Пищальная пуля ударила тварь в плечо, прошила насквозь — и та взревела. Рёв был такой силы, что листья с деревьев посыпались дождём. — Бей! — заорал атаман. — Всем стрелять! Загрохотали мушкеты. Освещённая вспышками пороха, тварь металась по поляне, воя от боли и ярости. Пули попадали, она истекала чёрной кровью, но не падала. А потом — прыгнула. Одним чудовищным скачком перемахнула через костёр и ринулась к кустам, где сидел Лютый. Атаман едва успел откатиться в сторону — когтистая лапа прошла в дюйме от его лица. — Сети! — крикнул Кондрат. — Сети накидывайте! Но тварь была слишком быстра. Рванулась в сторону, сломала самострел, перемахнула через яму-ловушку — и растворилась в лесу. Казаки остались стоять на поляне, тяжело дыша. Несколько минут назад они были охотниками. Теперь снова стали добычей. — Ранили, — мрачно сказал Лютый, разглядывая лужи чёрной крови. — Но не убили. — Пули его не берут, — выдохнул Остап, всё ещё бледный от страха. — Попадали наверняка, а он как ни в чём не бывало. — Значит, думать надо дальше, — сказал атаман. — Но одно ясно — тварь эта не из нашего мира. А с нечистью воевать надо по-особому. Он оглядел казаков: — Завтра соберём военный совет. И решим, как быть дальше. А пока — караулы утроить. И креста на себе больше носить. Всем! Но в глубине души Лютый понимал — обычными крестами тут не обойтись. Нужно что-то ещё. Нужно оружие, способное убить саму смерть. А пока что Крипер, залечивая раны где-то в глубине леса, уже планировал месть.

***

Боль. Чужеродная, грязная. Рваная рана в плече дымилась черной, смоляной кровью — моей кровью. Горячий свинец, грубый и примитивный, как и те, кто его выпустил. В моей памяти еще живы воспоминания об обсидиановых ножах — острых, чистых, священных. Они входили в плоть как в масло, исполняя ритуал. А это… это было оскорбление. Грязное насилие. Я помню, как забился тогда в самую глубокую чащу, в укрытие из поваленных деревьев и мха, которое служило мне временным логовом. Боль пульсировала, но она была вторична. Первичной была ярость. Холодная, творящая ярость. Они посмели. Эти существа в меховых шапках, пахнущие дымом, потом и дешевым металлом, посмели охотиться на меня. Они расставили свои жалкие ловушки, свои волчьи ямы и сети из веревок, словно я был обычным зверем. Они не воины, приносящие дар. Они были не жрецами, а мясниками. Шумным, крикливым мясом, которое возомнило себя охотником. Мое тело начало работу. Ткани медленно стягивались, выталкивая оплавленный кусок свинца. Черная кровь густела, превращаясь в корку. Процесс был медленнее, чем обычно. Мне не хватало качественного материала, не хватало той энергии, что давала вера. Их страх был сильным катализатором, но в нем не было благоговения. Только животный ужас. Этого было достаточно для поддержания жизни, но не для процветания. Они думают, что ранили меня. Думают, что напугали. Они соберут свой совет, будут размахивать своими крестами и точить свои сабли. Они будут ждать моего следующего нападения. Глупцы. Они ждут зверя. А я — художник. Я — творец. Мой ответ будет не ревом раненого зверя, а тихой симфонией их собственного ужаса. Месть должна быть не просто страшной. Она должна быть произведением искусства.

***

Ночь спустилась снова. В казачьем лагере горели костры, утроенные караулы ходили вдоль периметра, нервно всматриваясь в чернильную тьму леса. Атаман Лютый провел совет. Решили сидеть в осаде, пока не утихнет буря, а потом уходить. Максим Волк мрачно качал головой — он понимал, что тварь не отпустит их так просто. Она была оскорблена. Первым исчез молодой Гришка Быстрый. Он стоял в карауле у самого края леса. Его напарник отвернулся на мгновение, услышав треск ветки в другой стороне — ложный звук, который я издал, бросив камень. Когда он повернулся обратно, Гришки уже не было. Ни крика, ни звука борьбы. Только упавший на землю мушкет и глубокие царапины на стволе сосны, у которой он стоял. Паника начала точить казаков, как ржавчина — железо. Они сбились в кучу у центрального костра, боясь отойти даже по нужде. Но я не спешил. Мне нужно было не просто убивать. Мне нужно было творить. На рассвете их разбудил крик Кондрата. Есаул стоял, указывая дрожащей рукой на поляну, где вчера была засада. Казаки, схватив оружие, подбежали — и застыли в оцепенении. На том самом месте, где они ждали меня, стоял крест. Их символ веры. Только сделан он был не из дерева. Вертикальной основой служил позвоночник Гришки, тщательно очищенный от плоти и выбеленный. Горизонтальной перекладиной были его же руки, соединенные за спиной и привязанные к позвоночному столбу его же собственными сухожилиями. На месте, где должно было быть распятие, висело сердце, все еще слабо подрагивающее в предрассветном холоде. А венцом этого творения была кожа. Кожа, снятая с лица Гришки одним целым куском, была натянута на самодельный обруч из ивовых прутьев и прикреплена к вершине креста. Пустые глазницы и застывший в немом крике рот смотрели прямо на лагерь. Это была не просто расправа. Это был ответ. Насмешка над их верой, над их надеждами, над их жалкой попыткой защититься крестами. — Святые угодники... — прошептал кто-то и рухнул на колени, его начало рвать. Лютый смотрел на это, и его лицо было серым, как пепел. Он понял. Это не зверь, который убивает от голода. Это не демон, который утаскивает души в ад. Это было нечто худшее. Разумное. Изобретательное. Жестокое в своем творчестве. — Он нас разбирает, — тихо сказал Максим Волк, и в его голосе не было страха, только мрачное понимание. — Как дети разбирают игрушку. По частям. Теперь охота пошла по моим правилам. Я больше не нападал на лагерь. Я начал играть с ними. Днем, когда они пытались чинить струги, я сбрасывал с деревьев камни, заставляя их в панике разбегаться. Ночью я шептал их имена из темноты, используя голоса тех, кого уже забрал. Я утащил кузнеца Григория Молота прямо из его импровизированной кузни, оставив на наковальне лишь его тяжелый молот и одну, аккуратно отрубленную кисть руки. Они были сломлены. Их храбрость, закаленная в боях с людьми, оказалась бесполезна против ужаса, который нельзя было понять. Они больше не были отрядом воинов. Они стали стадом испуганных животных, запертых в загоне. Последний удар я нанес на третью ночь. Буря на море начала стихать. Они решили рискнуть и бежать на стругах с рассветом. Но рассвет для большинства из них не наступил. Я обрушился на них с неба, как черный дракон из их же сказок. Мои когти рвали палатки. Мои самодельные сюрикены из заточенных костей и металла свистели в воздухе, находя свои цели. Я не убивал всех. Я брал то, что мне было нужно. Сильные руки атамана Лютого — мои собственные ослабли после ранения. Широкую грудь и мощные легкие сотника Остапа — мои хрипели после долгого сна. Зоркие глаза Максима Волка, который единственный догадался посмотреть вверх перед смертью. Когда солнце взошло над утихшим морем, на берегу остались лишь обрывки ткани, брошенное оружие и несколько обезумевших от ужаса выживших, которые никогда не смогут рассказать, что именно они видели. А я, обновленный, сидел на вершине скалы, вшивая новую, крепкую кожу на свое предплечье. В руках я держал саблю атамана — красивая работа, хороший баланс. Отличный материал для будущих творений. Я был богом. Они забыли это. Я им напомнил.