Глава 1

      Утро у причала всегда начиналось с того, что кто-то что-то терял. Кто-то — рабочие перчатки в спешке, рыболовные сети, кто-то — терпение, а кто-то — сон, услышав, как в шесть утра старые ама уже спорят на пристани, чей улов был крупнее в прошлом сезоне. В этом же море их не баловало.       Соль въелась в скрипучие доски помоста. Редкие чайки пролетали мимо, а море, ленивое и вязкое, неспешно перекатывалось волнами. Погода для ныряния отличная.       Мина шла по скользким деревянным доскам, стараясь не наступить на свежую лужу — кто-то только что ополоснул ведро. Радио в закусочной, где обычно сидели рыбаки и перекусывали управляющие катеров, неспешно напевало какой-то хит из 80-х. Воздух был солёный до одури, с привкусом водорослей и чего-то металлического. Солнце в компании с ветром скоро смягчат запахи. Тумана не было. Мина без труда дошла до катера. Там уже сидели пожилые женщины в гидрокостюмах: одни подтягивали молнии, другие вздыхали, поправляя старые, поношенные ремешки на ластах.       Даже если бы кто-то пытался придумать ритуал для начала дня, он бы выглядел именно так: ворчливый, шумный, пахнущий морем и усталостью. Мина негромко поздоровалась, стараясь игнорировать пристальный взгляд капитана катера. Тяжёлый и глубокий, как самые опасные места в море. Но раньше эти глаза светились искренней радостью и озорством.       Мина вдохнула порцию воздуха — густого, солёного. Море решило спрятать городок под своим дыханием. С одной стороны скальные выступы, обросшие водорослями, торчали из воды острыми зубцами. Городок ещё дремал, но не ныряльщицы — ама, чьи силуэты в гидрокостюмах казались чем-то средним между тюленями и древними духами моря.       Городок Усэцуми тянулся вдоль извилистой береговой линии с чередой небольших скал, каменистых пляжей и бухт, где вода кажется особенно глубокой и чистой. В некоторых местах были небольшие песчаные пляжи, красивые и чистые. Но основная часть — это камни, покрытые водорослями.       Катер лениво покачивался у края пирса.       — Дамы, по местам, — скомандовал капитан катера.       Мина фыркнула. «Дамы». Прежний Годжо навряд ли был бы столь учтив. Нынешний излишне формален. Если хотел. Он вообще слабо понимал людей, но из-за смекалки «хорошо мимикрировал во внешнюю среду», как бы сказал местный морской биолог Сёко-сан.       В борта катера бился лёгкий прибой, а мотор, прогреваясь, урчал старым котом. За штурвалом стоял Годжо Сатору. Одетый небрежно. Чёрная майка с вырезом, свободные льняные штаны и сандалии. В чём дремал ночью под навесом или в лодке как обычно, в том и в море пойдёт. Годжо не смущала прохлада утра. На бледной коже не было и намёка на мурашки или покраснения. На что-то, что выдавало бы в нём человека. Только всклокоченные, небрежно лежащие волосы говорили о том, что он спал. В родовом поместье или в храме на склоне Годжо Сатору теперь появлялся крайне редко. Он жил в небольшом домике на противоположном конце берега, а мог и вовсе заночевать на пирсе.       Это людям нужен дом и тепло. Нынешнему Годжо Сатору не нужно ничего.       Рядом с ним, в тени навеса, возился старик-рыбак, поправляя снасти и ворча что-то себе под нос.       Мина подняла взгляд и посмотрела на храм, стоящий высоко на склоне. Храм Шестиглазого дракона. Покровителя этих вод и земель. На деле же жестокого морального урода.       — Мина-чан, не зевай, — позвала её одна из старушек.       Ама здесь в основном пожилые женщины с морщинистыми руками и крепкими, как канаты, плечами. Ныряльщицы переговаривались вполголоса, проверяя маски и трубки. У каждой — свой гидрокостюм: у кого-то короткий, до колен, у кого-то — до щиколоток, кое-где виднелись старые нашивки и заплаты. Они смеялись и спорили, кто сегодня найдёт самое большое морское ушко или жемчужину.       Среди них она одна — молодая, продолжательница ремесла бабки-ныряльщицы. С белыми, как морская пена, волосами, собранными в низкий хвост. Мина села на край борта, босые ноги свесив над водой. Мина плавала без ласт.       Катер загудел громче. И двинулся с места, рассекая воду. Годжо всегда останавливался у хороших, плодородных мест. Мина старалась о нём не думать лишний раз. С тех пор, как она вернулась в Усэцуми, они толком и не разговаривали.       Её изумрудные глаза, обычно по-лисьему насмешливые, сейчас были тревожно-усталыми. Она старалась не смотреть в сторону рубки, но чувствовала на себе взгляд — пронзительный, внимательный, от которого хотелось спрятаться в самую глубокую лагуну.       Годжо не сводил с неё глаз.       — Вот бы ты к нему помягче была, — проворчала старая ама по имени Осуми, поправляя маску на лбу. — Такой парень, а всё за тобой ходит, глаз с тебя не сводит!       — Да-да, Мина-чан, — подхватила другая, пониже ростом, с веснушками на щеках. — Только и смотрит, а ты нос воротишь.       Галдёж продолжили другие.       Мина резко отвернулась. Старые кошёлки. Знали бы они, что скрывалось за этим взглядом. Точнее, кто. Мина сжала пальцы так, что костяшки побелели. Старухи не знали правды — никто не знал.       Катер качнулся, мотор взревел чуть громче, и Годжо, наконец, оторвал взгляд. Окинул им море. Катер остался покачиваться на волнах. Все знали — он выбрал хорошее место. Ама дружно переглянулись, кто-то коснулся амулета на груди. Одна за другой они спрыгивали в воду, исчезая в глубине, словно возвращаясь домой. Мина задержалась на миг — вдохнула полной грудью солёный воздух, посмотрела на небо, и только тогда нырнула, оставив на поверхности лишь круги.       Вода, едва коснувшись кожи, обжигала прохладой, но для Мины это ощущение было привычным и родным, как дыхание. Всё равно, что вернуться в материнскую утробу. В первые секунды после погружения всегда казалось, что весь мир только ты и море, и больше ничего не существует. Звук мотора и голоса на поверхности растворялись, уступая место глухой тишине и мерному биению сердца.       Мина скользила вниз легко, чувствуя, как вокруг неё вьются серебристые пузыри. Лучи утреннего солнца едва пробивались сквозь толщу воды, превращаясь в дрожащие полосы света. Здесь, на глубине, всё казалось другим. Время текло медленнее, а границы между прошлым и настоящим размывались, как песок на дне. Бабушка учила её чувствовать море, слушать его, как слушаешь биение сердца.       Вокруг сновали другие ама. Их силуэты в гидрокостюмах мелькали между водорослями, то исчезая, то вновь появляясь среди густых зарослей ламинарии. Старые ныряльщицы двигались уверенно, ловко, будто танцевали древний, только им понятный танец. Кто-то уже доставал раковины морских ушек, кто-то ловко срывал водоросли, укладывая их в сетчатые мешки.       Мина затаилась на мгновение, наблюдая за игрой света на камнях. Она всегда любила эти минуты, когда можно забыть обо всём, кроме поиска жемчуга и редких раковин. Здесь, в тишине, её мысли становились чище, но сегодня даже морская глубина не спасала от тяжести на сердце.       Она скользнула чуть глубже, туда, где среди камней прятались раковины. Нащупала холодную поверхность, осторожно отделила её от скалы ножом. Когда-то, в детстве, она училась этому у бабушки. А став старше, делала это вместе с Годжо, который всегда нырял глубже всех. Море любило его. Сначала Мине казалось это чем-то особенным. Потом она поняла, что в такой любви таилось истинное зло. И воспоминания о том, как Годжо дразнил её из-за боязни морских ежей, теперь отдавались тупой болью.       Вспомнив это, Мина сжала губы и резко оттолкнулась от дна, поднимаясь выше. Сердце стучало слишком громко, будто просилось наружу.       В этот момент что-то мелькнуло в стороне: серебристая рыбка или, может быть, чей-то взгляд. Мина на секунду замерла, оглянулась. Сквозь толщу воды она увидела, как на поверхности проплывает тень катера.       Внезапно рядом показалась Осуми — старшая ама, с хитрой улыбкой показывая на найденную ею огромную раковину. Мина кивнула ей, возвращая себе привычную маску спокойствия, и вновь нырнула глубже, подальше от чужих взглядов и собственных воспоминаний.       Вода поглощала всё — горечь, страх, тоску. Только здесь, среди шороха песка и шелеста водорослей, Мина могла быть собой. Но даже здесь, на дне, не отпускало ощущение, что за ней наблюдают. Не только глаза Годжо, но и что-то древнее, огромное, притаившееся в самой глубине моря.       Мина собирала больше всех жемчуга и лучше других плавала. Море любило её. Да и Годжо всегда останавливался там, где ныряльщицы могли собрать богатый улов. Но море мельчало с каждым годом. Из сезона в сезон оно приносило всё меньше даров. И даже молитвы «невест» в храме высоко на выступе не помогали.       Мина двигалась всё дальше от остальных ама. Её считали жадной до наживы. Но Мине было всё равно. Надо же как-то кормить слепую бабушку, которую все в округе считали ведьмой. Принимали Мину только из-за отца-полицейского, почившего недавно, и второй бабушки-ныряльщицы, очень уважаемой в городке. Она долго была старшей ама.       Чем сильнее сжимало сердце, тем глубже Мина ныряла, не считая времени, не думая о запасе воздуха. Вокруг становилось темнее, вода холоднее, а камни под ногами скользили, будто шепча: «Дальше идти не стоит».       Но Мина не слушала. На миг ей показалось, что тишина наконец стала полной — только шорох своих мыслей и глухое эхо собственного сердца.       И вдруг — резкий толчок. Левая нога зацепилась за что-то упругое, холодное. Мина попыталась дёрнуться, но почувствовала, как её ступня по щиколотку скользит в петле старой рыбацкой сети, запутавшейся в густых водорослях. Она потянулась рукой, в которой был нож. Но тот выскользнул. Пора было всплывать. Запас кислорода в лёгких заканчивался. Сердце забилось чаще.       Паника накатывала волной. Она попыталась вспомнить, сколько раз уже делала это. Аккуратно, шаг за шагом, без спешки. Но сейчас мысли сбились, руки дрожали, а вода вокруг казалась всё гуще и холоднее.       Воздуха в лёгких становилось всё меньше.       На поверхности, над самой тёмной полосой воды, катер вдруг качнулся сильнее. Годжо, до этого казавшийся отстранённым, в одно мгновение изменился. Он выпрямился, вышел из рубки. Остальные ама выныривали одна за другой. Но Мины среди них не было. И Годжо сразу понял, что-то случилось.       В следующее мгновение, не раздумывая, прыгнул за борт.       Вода сомкнулась над ним под испуганные вздохи остальных ныряльщиц. Его высокая фигура прорезала толщу моря, разгоняя тени. Для таких, как он, не существовало ни расстояния, ни страха. Они спутники человека, способного на силу только в самый критический момент на грани.       Годжо плыл быстро, ловко. Он увидел тусклый отблеск белых волос среди водорослей, заметил, как Мина отчаянно борется с сетью, и в груди что-то оборвалось. Такая реакция мгновенно вызвала другую — гнев. Не может столь хрупкое существо вызывать в нём страх потери. Он одним рывком в воде оказался рядом. Мина испугалась, из-за чего едва не выпустила остатки воздуха изо рта. Годжо потянулся к ней.       Одним резким движением разорвал сети и водоросли, освободив ногу Мины. Водоросли расползлись, петля исчезла. Годжо обхватил Мину за талию, подтянул к себе и, не теряя ни секунды, повёл наверх, к свету.       Они вынырнули не у катера, а гораздо ближе к скалистому берегу, где волны разбивались о камни, а вода была прозрачной, как стекло. Годжо помог Мине выбраться на плоскую плиту, обросшую водорослями и ракушками. Солнце уже поднялось над горизонтом, и его лучи окрасили всё вокруг в янтарно-золотой свет. Воздух был тёплым, липким от соли и морской свежести.       Мина, тяжело дыша, выползла на влажный камень. Гидрокостюм прилип к коже, волосы, белые, как лунный свет, облепили лицо и плечи. Она дрожала — от холода и усталости. Но больше от злости. Злости в первую очередь за то, что позволила Годжо себя спасти.       Годжо вынырнул следом, поднялся из воды, как морское божество. Высокий, с прилипшей к телу одеждой. Да, с их последней встречи много лет назад Сатору Годжо сильно оброс мышцами, раздался в плечах. Руки и ноги у него всегда были длинные. Он в них периодически путался или делал вид. Нынешний Сатору Годжо не шибко походил на того подростка. Когда Мина приехала обратно из Токио спустя много лет, она не сразу поверила тому, что увидела. Прошёл уже год, который Мина живёт как ныряльщица за жемчугом и ходит в море с Годжо, но она всё никак не может привыкнуть не только к его внешнему виду, но и к ауре, которая от него исходит.       Сатору осторожно коснулся её плеча, но Мина резко оттолкнула его руку. Холодная злость мелькнула во взгляде — не к себе, не к морю, а к тому, кто стоял перед ней.       — Не трогай меня, — прошипела она, с трудом поднимаясь на ноги. — Мне не нужна твоя помощь.       Годжо застыл, будто вода вновь стала его тюрьмой. Лицо исказилось. На миг в нём было слишком много чужого, слишком много того, что не принадлежит человеку. В глазах промелькнула тень — что-то змеиное, хищное, древнее, как сама морская бездна.       — Надо было оставить тебя умирать? — спросил он с тихой злостью.       — Надо было, — бросила Мина резко.       Годжо снова попытался помочь ей встать.       — Не лезь, — выплюнула Мина, тяжело дыша.       Но Годжо всё равно схватил её за ворот гидрокостюма и дёрнул вверх, за что тут же получил неслабый тычок в грудь. Для него это всё равно, что для лобового стекла автомобиля встреча с кузнечиком. Мина почувствовала боль в руке от удара, но ей было всё равно.       — Ты похожа на разъярённую морскую каракатицу, — усмехнулся Годжо.       Мина скривилась, убирая с лица мокрые пряди. Она смотрела на него, как на чужака, и в её голосе прозвучал вызов:       — Ты не понимаешь, да? Я столько раз просила тебя держаться подальше.       — Я столько же раз говорил, что не могу.       Годжо чуть наклонился вперёд:       — Снаружи ты вся такая «сама справлюсь», а внутри всё равно тонешь. Я видел это раньше. И вижу сейчас.       Он смотрел на неё, не отводя взгляда, и в этом взгляде было всё: и боль, и тоска, и то, что не поддавалось человеческому объяснению. Мина встретила его взгляд открыто, с упрямством, с которым училась нырять глубже и глубже.       — Не делай вид, что ты всё ещё он, — её голос дрогнул. — Ты — жалкая подделка.       — Жалкая, говоришь, — он усмехнулся, но в самой усмешке не было радости. — Не забывай, с кем разговариваешь.       — И что ты мне сделаешь? Убьёшь? У тебя был шанс каких-то десять минут назад. Ты мог просто оставить меня там. Или что, проклянёшь? Так ты уже!       — Может, мне стоит начать делать вид, что я тебя не вижу? — лениво бросил он, но в голосе звенело раздражение. — Ты бы этого хотела? Чтобы я стал тем чудовищем, которого ты так ждёшь? Потому что не можешь смотреть на это лицо призрака из прошлого. Забудь, Мина, он не вернётся. Это была его участь с рождения.       Он наклонился ближе к Мине, заглядывая прямо в глаза…       …под его кожей что-то дрогнуло, а затем прямо на лбу и под человеческой парой глаз, медленно проступили ещё четыре — ледяные, бездонные, нечеловеческие. Они смотрели на Мину, как на интересную добычу, и одновременно с тоской, которую не спрятать.       Мина попыталась отстраниться, но Годжо перехватил её за подбородок, заставляя смотреть. Такие приступы садизма случались у него в минуты уязвимости. Он постоянно напоминал Мине, что человека, которого она когда-то очень сильно любила, в этом теле больше нет. Или по крайней мере почти нет. А есть только древняя тварь, которая использует это тело.       Годжо Сатору не повезло родиться Годжо Сатору.       В Усэцуми давно живёт род Годжо. Они владельцы большей части рыбного бизнеса здесь и содержат храм Бога-дракона. Все знают, почему. Потому что они им отмечены. Находятся у него в покровительстве. А взамен клан Годжо позволяет богу-дракону безболезненно переродиться каждые пятьсот лет. Когда в семье рождается мальчик, чьи волосы белее снега, а глаза настолько голубые, будто заперли в себе одновременно и небо и море. Таким мальчиком двадцать пять лет назад стал Сатору. Беспардонный, наглый, яркий, живой, пусть и с внутренней обречённостью внутри, он научился улыбаться только в старших классах, когда образовалась их небольшая компания. В живых из которых остался разве что Нанами Кенто, да сама Амацуки Мина. Годжо Сатору, несмотря на наличие физического тела, живым язык назвать не поворачивался.       Пусть Мина иногда и видела в нём того пацана, с которым они убегали после уроков к морю. Во взгляде, в повороте головы, в небрежной лёгкости движений. И в чувствах к ней, которые явно не принадлежали Шестиглазому древнему божеству.       Мина помнила тот день, когда заглянула Сатору в глаза и поняла, что перед ней уже другой… Им даже не дали попрощаться.       Мина замерла. Её ударило током изнутри. В груди болезненно сжалось, и на секунду показалось, что она снова тонет, только теперь не в воде, а в этом взгляде, в этом чужом, когда-то любимом разломанном лице.       Мина ощущала каждую царапину, каждую ссадину, оставшуюся после сегодняшнего ныряния. Капли воды стекали по щекам, и она не была уверена, что это только морская соль.       — Нравлюсь? — спросил Годжо.       Мина резко отступила, скользя по камням. И в её движении было что-то дикое, звериное, агрессивное.       — Не смей так делать, — выдохнула она хрипло.       Она с силой сжала кулаки, ногти вонзились в ладони до боли.       Годжо — или то, что осталось от него — не шелохнулся. Все шесть глаз смотрели на неё, и в каждом отражалось утреннее солнце, разбитое на части.       Море шумело. Глаза Годжо внезапно расширились.       — У тебя кровь.       Мина не сразу поняла, что кровь носом пошла. Сатору крепко взял Мину за подбородок, впиваясь пальцами в кожу. И языком провёл широко и гладко от подбородка, по губам, слизывая кровь. Мина всхлипнула, теряясь в панике, как в бушующих волнах океана. Вскинула руки, чтобы оттолкнуть. Но Годжо отпустил её сам.       Воспоминания о похожей ситуации ударили наотмашь.       Мина круто развернулась, оступилась, но не позволила себе упасть, и побежала вдоль берега. Шум моря вдруг стал оглушающим.

—✧˚.⋆ ☽ ☀ ☾ ⋆.˚✧—

      Рынок в Усэцуми был не только местом торговли, но сердцем городка. Здесь обсуждали новости, судачили о погоде, суеверные жаловались на духов, вспоминали старые трагедии и рассказывали байки о морских чудовищах.       Знали бы незадачливые торговцы и их покупатели, что на самом деле чудовища живут среди них.       Рынок просыпался вместе с солнцем, когда в прибрежном городке ещё стоял утренний туман и на мокрых досках мостков блестели капли росы. Здесь, под низкими навесами из тёмного дерева и ржавого железа, всегда было шумно и тесно. Рынок гудел до самого вечера, иногда до первых звёзд в особо удачные дни.       В воздухе стоял густой, насыщенный аромат свежей рыбы, чуть сладковатого морского ежа, водорослей, дыма от жареных кальмаров и чего-то терпкого от старого сакэ. Гул голосов перекатывался морскими волнами. В стороне у прилавка со свежей рыбой кто-то спорил о цене. На прилавках лежали целые горы серебристых сардин, огромные головы тунца, осьминоги с длинными, блестящими щупальцами, корзины с морскими ежами, живые крабы, которые шевелили клешнями.       В больших деревянных ящиках ледяная крошка, в ней покоились свежие устрицы, гребешки, раковины.       Старики в резиновых сапогах ловко разделывали рыбу тяжелыми ножами. Лица их были загорелыми, обветренными и красными. Женщины не уступали ни в торговле, размахивая руками с закатанными рукавами, ни в разделывании даров морских. Движения их были быстрыми, точными, ритуальными. Некоторые прилавки украшали амулетами — верёвки с ракушками и бумажными полосками, чтобы отгонять морских духов и приносить удачу в торговле. У одной из торговок стоял маленький пузатый телевизор, по которому шёл сериал «Мужчине живётся трудно». Пожилая дама очень любила играющего там Киёси Ацуми.       В одном углу всегда стоял уличный повар, жарящий на углях кальмаров и маленьких рыбок. Дым от его жаровни смешивался с морским туманом, и казалось, что весь рынок окутан призрачной вуалью. Чайки кружили над крышами, срываясь вниз, чтобы утащить кусок рыбы или потроха.       Когда солнце поднималось выше, свет проникал сквозь щели в навесах, ложился на рыбью чешую и мокрые доски золотыми пятнами. Всё вокруг казалось одновременно живым и чуть потусторонним.       Мина любила этот хаос. Не из-за запаха рыбы и соли, не из-за блеска чешуи и мокрых плиток под ногами, а потому что здесь никто не смотрел слишком пристально. Сюда она маленькая ходила с бабушкой за покупками. Наблюдала, как её драгоценная баа-чан спорила с торговцами на счёт цены на рыбу, которую вылавливали при ней же. Как сама продавала в сувенирной лавке поднятые со дна диковинные раковины. Баа-чан рассказывала множество уловок, которыми пользуются торговцы, и на примере показывала, как выбрать свежую рыбу.       Мина ходила сюда с Гето после школы, чтобы купить жареных кальмаров.       Пришлось встряхнуть головой, чтобы прогнать воспоминания.       Сегодня рынок гудел морем, просочившимся на сушу. Мина шагала между рядами, чувствуя, как шум и запахи немного отрезвляют после утренней сцены на берегу. Она знала этот рынок с детства: здесь её узнавали, здоровались, иногда подмигивали. В сторону длинного ряда, принадлежащего семейству Годжо — как и весь рынок — Мина старалась не смотреть.       Мине всего-то надо было купить рыбную нарезку из тунца. Моро попросила. Она была ей не родной бабкой, а двоюродной, капризничала редко, но метко. Мина покупала тунца у одного продавца — Итадори Васкэ. Его лавка находилась в глубине рынка. Вместо ярких вывесок — старая дощечка с выцветшими иероглифами и небольшой стилизованный знак: резной краб с двумя острыми клешнями, будто предупреждение для любопытных.       В лавке часто трудился его внук Юджи. Солнце в этом рыбном царстве. Очень популярен у местных детей и стариков. Особенно у стариков, потому что всегда готов помочь. Ещё Юджи много шутит, с ним можно обсудить мангу. Иногда парнишка устраивает забеги по пирсу, втягивая туда вечно хмурого друга Фушигоро Мегуми.       Мина подошла к лавке ближе и напряглась. Что-то неуловимо изменилось.       Сам прилавок был тем же: массивный, из тёмного дерева, испещрённого старыми зарубками от ножей. На нём лежали огромные разделочные доски, и всегда несколько острых, сверкающих ножей разной длины: от тонких филейных до устрашающе широких, с зазубринами, будто предназначенных не только для рыбы.       Позади прилавка — полки и крюки, на которых висели свежие туши тунца, морских окуней, иногда даже акульи плавники. Там же корзины с морскими ежами, ведра с живыми крабами, связки кальмаров. Всё аккуратно разложено, но в этом порядке была какая-то хищная красота. Как в логове крупного зверя, умеющего хранить мясо про запас.       Что-то не так.       — Амацуки!       Из липкого предчувствия беды, паучьими лапами ползущего по спине, Мину вырвал голос Юджи. Он окликнул её. Мина повернулась и увидела его в старой футболке с принтом японской рок-группы. Улыбка яркая, до ушей. Из-за неё с Юджи даже самый хмурый покупатель не спорил о цене. Парень держал ящик с морскими ушками, а за ухом у него торчала деревянная шпажка.       — Итадори-кун, здравствуй, — улыбнулась Мина.       Вышло неуверенно. Но это была её первая улыбка за день.       — Ты за тунцом? — спросил Юджи.       — Да, только… — Мина огляделась.       — Тоже это чувствуешь, да? — хмыкнул Юджи.       Он всегда был простой и искренний в общении. А ещё очень прямолинейный. И если он задал такой вопрос, то Мине не казалось, что с этим местом что-то не так.       Мина хотела было спросить, но в этот момент почувствовала на себе взгляд — тяжёлый, холодный, скользящий по коже острым ножом. Она повернула голову и увидела его. Сердце замерло на мгновение. Липкий ужас пробежался по позвоночнику. Присутствие чего-то непостижимого едва не снесло с ног мощной волной. Мина ощущала тот же ужас в момент, когда увидела Сатору после праздника Шестиглазому белому дракону. Увидела тогда, когда Сатору перестал принадлежать себе.       За прилавком в тени навеса стоял высокий мужчина. Не просто высокий, огромный. Его короткие рыжие волосы были взлохмачены, на руках — следы крови, а на лице — лениво-хищная полуулыбка. Под глазами два симметричных шрама. И Мине почему-то показалось, что они вот-вот откроются, как у Годжо сегодня утром на берегу. А вместо тонких губ распахнётся огромная зубастая пасть.       Резкий звук ножа по точильному камню. Затем громкий стук — и голова тунца отлетела в сторону.       — Свежее молодое мясо, — произнёс мужчина.       И Мина вынырнула из кошмарного сна.       — Что, простите… — тихо произнесла она.       — Не пугай её, — возмутился Юджи. — Амацуки, это мой дядя, Итадори Сукуна. Приехал деду с лавкой помочь… Внезапно.       — Никого я не пугаю, пацан. Просто пытаюсь быть вежливым.       — И нифига у тебя не получается. Ты нам так всех постоянных клиентов распугаешь.       Юджи говорил что-то ещё, Сукуна ему отвечал. Но взгляда от Мины не отводил. Особенно от её белых волос. Мина привыкла к ненужному вниманию из-за них. Но внимание Сукуны было иного сорта. Мужчина был одет в тёмную рабочую рубаху под низ мясницкого фартука, а рука с острым ножом двигалась с такой лёгкостью, словно он не разделывал рыбу, а выполнял ритуал. Его взгляд был слишком внимательным. Не просто оценивающим, а будто раздевающим до костей, до самой души.       Когда их глаза встретились, у Мины по спине пробежал холодок. Что-то похожее она чувствовала, когда в воде под ней что-то проплывало, задевая ноги.       — Ты не обращай на него внимание — он с приветом, — доверительно сообщил Юджи.       — Поговори мне, сопляк, — фыркнул Сукуна. — Займись своим делом, а я займусь клиенткой.       Сукуна вонзил нож в разделочную доску. Вытер руки о фартук и не спеша подошёл чуть ближе, не сводя с Мины взгляда. Его губы тронула едва заметная усмешка, будто он уже знал о ней больше, чем все остальные.       Голос у него был хриплый, с ленивой тягучестью, в которой слышалась угроза и интерес одновременно. Мина не отступила, хотя сердце стучало быстро. Она встретила его взгляд. И на миг ей показалось, что он видит её насквозь, каждую трещинку, каждую тёмную мысль.       Сукуна усмехнулся шире, показывая острые зубы. Его глаза блеснули, как у крупного хищника, который только притворяется ручным.       — Чего изволишь?       Прозвучало странно. И говорил Сукуна с непонятным для Мины акцентом. Он был высок и хорошо сложен, крупный для любого мужчины здесь, кроме разве что Годжо. В голове мелькнула мысль о смешанном происхождении, но раскосые лисьи глаза говорили об обратном.       — Нарезку тунца, — сказала Мина.       Сукуна хмыкнул. Снял с крюка тушу тунца. Ловко перехватил нож за рукоять. Движения и правда были похожи на ритуальный танец. Слишком хороши. Мина не помнила ни одного рыбака или торговца, разделывающего рыбу так искусно. Отделяя кусок за куском, плоть от костей.       — Чего издалека любуешься, женщина. Подойди поближе и посмотри.       Мина скривилась. Манерами Сукуна был явно обделён.       — Мне и тут хорошо, — ответила она.       — Ну да.       Сукуна работал с рыбой не спеша, движения его были точны и красивы. Он ловко отделил нежное филе от костей одним изящным движением, и в его голосе прозвучала странная мягкость:       — Спроси, а то язык распухнет.       — Я не любопытная.       — И лгунья.       — Тц, — Мина цокнула языком. — Откуда вы? Я вас не помню.       — Из столицы.       — У вас не токийский акцент.       — Что за допросы с пристрастием, женщина? Не мешай мне разделывать рыбу. Нужно уметь ждать и чувствовать, когда мясо само отдастся руке. Торопливость — враг вкуса.       — Вы сами разрешили мне спросить, что интересует, — приподняла бровь Мина.       Сукуна медленно провёл пальцем по свежему срезу, как будто любовался им.       — Только терпеливый мастер может распознать, где скрывается самый тонкий аромат. Иногда достаточно одного касания, чтобы понять: перед тобой нечто редкое. Не так ли?       Теперь Мина поняла слова Юджи. Сукуна с приветом — это мягко сказано. Пришлось оглядеться по сторонам в поисках парнишки. Но как назло рядом никого не оказалось.       — Ты ведь проклята, да? — прищурился Сукуна.       Мина сделала шаг назад.       — Пожалуй, сегодня обойдусь без тунца.       — Да ладно тебе, рыбка. Я человек деловой. Люблю заключать сделки, а тебе…       Он замолчал и едко оскалился. Мина сделала ещё один шаг назад и наткнулась спиной на что-то твёрдое и тёплое.       — Какие гости, — протянул Сукуна.       Мина обернулась. Позади неё стоял Годжо. В утренней одежде, только поверх накинута темно-синяя рубашка. Годжо смотрел на Сукуну, не мигая. Воздух тут же наэлектризовался.       — Даже не поздороваешься? — спросил Сукуна. — Давно тебя не видел. С виду дракон, а на деле мелкая рыбёшка, по ошибке прошедшая через драконьи врата.       — Смешно слышать рассуждения о рыбах и драконах от мясника, — Годжо лениво оглядел лавку, а потом Мину, задержавшись на ней чуть дольше. — Который пытается поймать редкую рыбу. Только осторожнее, а то она может оказаться фугу. С виду красивая, а если не знаешь, как обращаться — отравишься насмерть.       Сукуна чуть приподнял бровь, глаза его блеснули:       — Ну, я-то привык рисковать. Чем опаснее улов, тем слаще мясо, — он ухмыльнулся, глядя на Годжо, с вызовом. — А ты, я смотрю, предпочитаешь селёдку, боясь прикоснуться к редкой рыбке.       Годжо холодно произнёс, не моргнув:       — Селёдка — рыба умная, всегда уходит от сетей. Не то что некоторые — лезут на крючок первыми, а потом удивляются, почему их жарят на углях.       Сукуна подался вперёд, поставил локти на прилавок:       — Ты бы знал, как я люблю смотреть, как они извиваются. Особенно если думают, что могут выскользнуть.       Мина почувствовала, как между двумя мужчинами искрит не просто соперничество, а что-то древнее, опасное, чуть ли не плотоядное. Разговор вышел максимально странный и неуютный, но они явно понимали друг друга. Мина попыталась вставить слово, чтобы сбить накал:       — Мне просто рыбы, если можно. А потом можете меряться членами и рыбными метафорами, сколько влезет.       Сукуна хрипло рассмеялся. Ловко упаковал рыбные куски и подал Мине пакет. Но вместо Мины его из рук мужчины забрал Годжо, глядя на Сукуну с ледяной вежливостью:       — Некоторые мясники слишком любят разбирать чужой улов.       Сукуна ответил взглядом, в котором скользнуло что-то звериное:       — А некоторые рыбаки слишком любят играть с едой. Но иногда улов всё равно уходит к тому, у кого ножи поострее, — сказал Сукуна. — А что, ты, рыбак, против конкуренции? Боишься, что твоя селёдка проиграет моему тунцу?       — Это уже что-то за гранью, я пошла. Отдай пакет, — Мина повернулась к Годжо и протянула руку.       — Я провожу, — сказал ей Годжо, не отрывая взгляда от Сукуны.       — Правильно, а то в округе полно жадных до свежего мяса ублюдков. Хотя один, Мина, всегда рядом с тобой.

—✧˚.⋆ ☽ ☀ ☾ ⋆.˚✧—

      Вечерний городок медленно выдыхал. Рыбацкие лодки уже давно вернулись, рынок постепенно пустел, а в воздухе остался только тонкий запах соли, дыма и чего-то чуть сладкого — засахаренных бобов из лавки на углу. Дорога к дому тянулась вдоль старых каменных стен, по которым ползли тени от уличных фонарей. Мягкий свет размывал очертания, и всё вокруг казалось немного нереальным.       Солнце потихоньку садилось за линию горизонта, тонуло в море.       Вечерний воздух был тёплым и тяжёлым, как влажное покрывало, натянутое над узкими улочками приморского городка. Мина шла впереди, за её спиной раздавался размеренный шаг Годжо. Непривычно тяжёлый, будто он несёт не только пакет с тунцом, а целую пойманную акулу на плечах.       Мина не оборачивалась. Она чувствовала его взгляд. Жгучий, как полуденное солнце, под которым выцветают рыбацкие сети. Пакет с тунцом, купленным в лавке Итадори, холодил Годжо кисть, но он не спешил нагонять Мину.       До домика Мины на холме оставались считанные шаги. Со склона открывался вид на море. Маяк с противоположной стороны берега — одинокий и старый — уже зажегся.       Мина остановилась. Её белые волосы, собранные в небрежный пучок, светились белизной. Напоминание о проклятии, о том, что она уже стала чьей-то невестой против своей воли. Это её проклятие, и произнёс его не злой колдун из сказки и не демон, а покровительствующее этим землям божество. Губами её любимого человека.       — Он ведь такой же? — бросила она через плечо. — Такой же как ты?       Она повернулась.       — Хуже, — ответил Годжо.       — Хуже тебя? Такие бывают? — воскликнула Мина.       — Как видишь, — Годжо не отводил от неё взгляда. — Держись от Сукуны подальше. Он бог-людоед.       — Что? — обеспокоилась Мина. — Он же… живет с семейством Итадори. Они…       — Они в безопасности. Сукуна их не съест, старик Васкэ об этом позаботился…       — Как позаботился… — голос Мины стал тише, настороженнее.       — Он мясник, Мина. Подумай, как, — сказал Годжо.       Воцарилась тишина. Ветер с моря принёс соль и крики чаек. Мина посмотрела на волны и простирающийся внизу городок. Гудели линии электропередач. С другого конца дороги два загорелых подростка катили велосипеды.       — Я совсем не представляю, насколько огромен и страшен этот мир, — сказала Мина.       Годжо посмотрел на неё с печальным сочувствием и едва различимой нежностью. Он почти не улыбался с тех пор, как стал тем, кем стал.       — Ты ему приглянулась.       — Он что, сожрать меня решил?       — Что он сказал при виде тебя… самые первые слова.       Мина нахмурилась, пытаясь вспомнить.       — «Молодое свежее мясо». И он понял, что я проклята.       — Он понял о тебе гораздо больше, чем ты думаешь, Мина, — сказал Годжо. — Не вздумай соглашаться на его сделки. Даже если он предложит освободить это тело от его хозяина.       — У этого тела лишь один владелец, и это не ты, чёртова шестиглазая ящерица, — вспыхнула Мина, ткнув в твёрдую грудь Годжо.       Он втянул воздух через нос.       — Ошибаешься, Годжо Сатору от рождения принадлежал мне. Это моё вместилище.       — Да пошёл ты! — крикнула Мина и развернулась, чтобы уйти, но Годжо окликнул её.       — Он рассматривает это тело, как возможный сосуд.       Мина развернулась к нему.       — Что, прости… Но ведь… — она не могла произнести вслух то, что пришло в голову, горло сдавило. — Но ведь… Годжо родился сосудом для бога-дракона. Разве другой может…       Мина поджала губы, не в силах договорить.       — Сукуна не просто бог-людоед, он износил свой сосуд до предела. Ты ведь почувствовала, насколько он огромен. И я сейчас не про рост, а про ауру. Ты вынесла её, потому что моя. Юджи привык, у него иммунитет с рождения, как и у всей семьи Итадори. Другим же эта сила невыносима. Простые люди не понимают, в чём дело. Оболочка сосуда истончилась, и наружу выливается тёмная мощь Сукуны.       — В чем роль сосудов? Вы ведь можете спокойно быть… просто богами.       — Ты — человек и не поймёшь, — холодно сказал Годжо. — Без сосуда мы не можем переродиться. Если Сукуна не переродится, то превратится в бродячего безымянного бога, а потом и вовсе станет чудовищем.       — Он уже людоед, куда чудовищнее, — хмыкнула Мина.       Годжо наклонился ближе, и на миг его лицо оказалось совсем рядом. Его взгляд был тяжёлым, полным внутренней борьбы. Словно внутри него и правда билось два сердца, каждое со своей болью.       — Ты — человек и не поймёшь, — повторил Годжо.       Мина сжала губы, чтобы не дрогнуть. Она ненавидела дракона, что гнездился в теле Годжо, ненавидела себя за то, что всё ещё хотела видеть в нём того мальчишку, у которого в глазах рождались и умирали звёзды. Она человек и не поймёт. Никогда не понимала.       — То, что мы оба сейчас находимся в таком положении, вина самого Сатору, — тихо сказал Годжо.       — У тебя ещё хватает наглости его в чём-то винить, — в голосе Мины слышалась холодная ярость.       — Он должен был родиться одиноким и жить одиноким, пока я не призвал бы его. Но его мать… эта женщина испортила всю жизнь и сыну, и тебе. Отдав его в человеческую школу, позволив дружить с вашей компашкой и полюбить тебя… Глупо и сильно.       Мина вздрогнула, когда большая и горячая ладонь схватила её за локоть и встряхнула.       — Из-за этого я в вечной агонии. Потому что не различаю, где он, а где я. Наши личности смешались так, что теперь не разорвать.       Их лбы почти соприкоснулись.       — Отпусти, — тихо сказала Мина.       И Годжо отпустил, но не сразу. От его тела шёл непривычный жар.       Где-то на рынке затрещал громкоговоритель, в небе лениво проплыла чайка.       — Он захочет в качестве сосуда это тело, поэтому будет искушать тебя перспективой изгнать меня. Не ведись.       Годжо протянул ей пакет с тунцом, и их пальцы на мгновение соприкоснулись.       — Не доверяй Сукуне, — сказал он. — Мина, это просьба старого друга, не только моя.       И Мине стало физически больно от его взгляда. Так Сатору смотрел на неё, когда они сидели на берегу моря, обсыхая после долгого купания. Тогда ещё темные волосы вились от морской воды. «Не смотри так» хотелось закричать Мине.       Но она лишь взяла пакет, шагнула к домику, не обернулась. За этим вечером будет новый день, и море снова позовёт её в глубину, где не осталось ничего, кроме соли, памяти и проклятья.       За её спиной Годжо стоял, высокий и чужой. В его тени шевелилось нечто древнее, голодное и одинокое.