Глава 2

      Утро в Усэцуми начиналось с тягучей, влажной тишины. Солнце едва коснулось крыш, разливая по стенам домов бледное золото, а по дворам уже ползли тени.       Длинные, тянущиеся к морю. Возле домика Моро, которую все считали ведьмой, ветви хурмы роняли на землю недозрелые плоды, и пряно пахло цветами.       Фушигуро Тоджи шагал по гравию, не спеша, едва заметно прихрамывая. Годы шли, а с ним что молодым, что сорокалетним в темном переулке встретиться не захотел бы никто. Даже бывалый контрабандист. Потому что Тоджи сам бывалый контрабандист, хоть и бывший.       Тоджи почти всегда двигался беззвучно, несмотря на хромоту. Он был высоким, мускулистым и в целом занимал собой много пространства, если хотел. Лицо его обветрено ветрами, скула к скуле, под загаром и следами старых шрамов угадывалась упрямая, хищная красота. Волосы тёмные, чуть растрёпанные. Он стригся, только когда чёлка начинала лезть в глаза или слишком длинные пряди начинали раздражать, мешать работе. Но больше всего в нём цепляли глаза. Острые, волчьи, зелёные, как и у всех Зенинов, всегда настороженные и внимательные. В этих глазах было что-то дикое, неукротимое, что не давало забыть, что перед тобой человек, который знает цену свободе и боли. А ещё умеет эту боль причинять.       Когда он улыбался — а улыбался он редко — в его лице проступало что-то мальчишеское, но улыбка эта никогда не доходила до глаз. Он двигался легко, бесшумно, и даже среди рыбацких мужиков всегда держался чуть в стороне, будто между ним и остальными пролегала невидимая черта.       Мина помнила его другим. В городке о Тоджи говорили мало хорошего до недавнего времени. И Мина знала, почему. Она фактически выросла у Тоджи на глазах. Его боялись. И правильно делали. Но с женщинами её семьи у Тоджи всегда были особые отношения, скреплённые жизнями, часто висящими на волоске.       Фушигуро-старший был редким утренним гостем в этой стороне. Жили они в одной стороне, только Тоджи спускался к морю дорогой короче и опаснее, чем та, что пролегала мимо жилища Мины и Моро. В руках он держал аккуратную коробочку с ёканом. Сладкое желе, сделанное из фасоли и агар-агара, с кусочками молодых мандаринов, будто осколки солнца в прозрачном желе. Готовила жена, помогала дочка, и Тоджи, как ни странно, этим гордился.       Он зашёл во двор без разрешения, в раскидистый сладко пахнущий сад.       Полупрозрачный фурин, похожий на медузу, поприветствовал его певучими переливами. На энгаве сидела Мина. Волосы её заплетены в небрежную косу, а под глазами тени от недосыпа. Она встретила Тоджи взглядом. Острым, лисьим, зелёным, как морская глубина перед штормом.       — Доброе утро.       — Доброе, — поздоровался Тоджи. — Вот, летнее угощение. Цумики настояла, чтобы я занёс. Говорит, если не попробуешь, обидится. В нашем доме женщины страшнее любого божества.       Мина взяла коробку.       — Спасибо. Передай Цумики, что она делает лучше, чем всякие там токийские кондитеры.       — Обязательно, — ответил Тоджи, присаживаясь на ступеньку рядом.       Некоторое время они молчали, и только где-то вдалеке кричали чайки, а море лениво плескалось о камни.       — Плохо ты спала, лисичка, — заметил он вдруг, не оборачиваясь.       — Думала много, — сказала Мина.       Она действительно много думала. Слишком много. О словах Годжо накануне. О том, что Сукуна — тёмный бог-людоед, и, скорее всего, желает употребить её в качестве сашими на ужин. Не давало покоя Мине и возможное желание Сукуны воспользоваться телом Годжо как сосудом. Значит, в теории, бога-дракона из тела Сатору изгнать можно. Но он сам говорил, что их личности переплелись. Не будет ли их разделение смертельно опасным для Сатору, как для его тела, так и разума? К тому же поздним вечером на порог её дома явился представитель клана Годжо. По-холодному учтивый и дипломатичный. Члены клана Годжо периодически предлагали Мине переехать жить в поместье, а потом начали предлагать там работу, если её не устраивает вариант быть на иждивении. Не из доброты душевной, конечно, а в надежде, что в поместье за ней придёт Годжо. Тот не имел с ними никаких дел с тех пор, как человек и бог-дракон стали одним целым.       Рой этих мыслей не давал Мине покоя. Вот она и вертелась всю ночь. Только под утро заснула.       — О шестиглазой змее своей? — спросил Тоджи.       — Не моей, — резко ответила Мина, но голос её был не злым, а скорее усталым.       — Как же, не твоей, — Тоджи усмехнулся. — Ты нос от него воротишь, а он с каждым днём всё мрачнее и мрачнее выглядит. С пацаном Годжо не сравнить. Хоть и противный был пиздюк, но…       — Прошу, не продолжай, — Мина сморщила нос.       Тоджи тяжело вздохнул. Достал из кармана пачку сигарет, постучал по крышке, вытащив одну. Зажал между пальцев, а потом покосился на Мину. И почти убрал сигарету обратно.       — Кури, — сказала Мина. — После трубки Моро твои сигареты — детский лепет.       Тоджи хмыкнул. Моро действительно курила трубку, ядрёность табака в которой могла убить троих уже запахом. Но что удивительно, в их доме никогда куревом не пахло.       С этой семейкой, в основном с женщинами, Тоджи связывала особая история.       Жизнь не относилась к нему милосердно с самого детства. До того как стать браконьером и контрабандистом Тоджи был нежеланным ребенком в клане Зенин. В маленьком городке шептались: мать нагуляла выродка на стороне. Так же считали и в самой семье. Шлюха, падшая женщина, нагуляла — лишь самое мягкое, что его мать слышала в свой адрес. Над ней издевались, травили, не приводя никаких весомых доводов в подтверждение её неверности. Хотя Тоджи рос похожим на членов клана Зенин больше, чем любой другой из них. Не выдержав издевательств, мать Тоджи повесилась на кипарисе в саду родового поместья. Мальчик первым нашёл тело, безжизненно болтающееся на ветке. Оно висело там ещё очень долго. И никто из взрослых не подумал, что ребёнку нужна поддержка в столь страшный час утраты. Мать его любила, по-своему, но любила. Видимо, не настолько, чтобы задержаться в мире ради мальчишки, для которого была единственным источником жизненно необходимого тепла.       Он рос диким. После смерти матери больше времени проводил на берегу, чем дома, ловил крабов и слушал, как старики рассказывают байки о морских духах. Соседи сторонились, а дети дразнили, но он не огрызался: просто уходил дальше, туда, где море уже не различает своих и чужих.       Рос аномально сильным.       Отчуждённость сделала его сильнее, но и злее. Когда мать не выдержала и ушла из жизни, Тоджи стал совсем чужим для этого города и для самого себя. Он исчезал на целые недели, ночевал, где придётся, ел то, что удавалось достать. Суровая простота жизни выточила его характер: острый, как нож, и выносливый, как морской канат. И очень опасный, почти безжалостный, как зубы белой акулы. Позже, когда он стал взрослым, эта же отчуждённость и знание моря сделали его идеальным браконьером и контрабандистом.       Но были в этом городке женщины, которые не смотрели на него, как на проклятого. Саяра, которая стала женой Амацуки Рюу, относилась к нему по-доброму. Часто кормила его и не прогоняла, если он вдруг заснул у её ресторанчика на пирсе. Она была дочерью старшей и почитаемой в городке ама Фукай Киё, бабушки Мины. Именно она когда-то вытащила Тоджи из моря, когда мальчишкой он чуть не утонул. На вопрос, зачем спасать такого отброса, Киё сказала лишь, что Тоджи не отброс и всё. Она никогда не отвечала ему, почему проявляла доброту и заботу к «выродку» семьи Зенин. Позже и сама Мина спасла его сына Мегуми и дочь Цумики из воды. А до этого Моро, двоюродная бабка Мины со стороны отца, помогла его жене родить Мегуми, когда никто больше не хотел принимать роды у женщины браконьера.       Всё это связывало Тоджи с женщинами этой семьи нитями, которые нельзя разорвать ни временем, ни бедой. Почему именно так сплелись их судьбы, навряд ли ответят даже боги.       А историю Мины он знал не понаслышке. Трагедия, случившаяся много лет назад на празднике Моря, имела много слоёв, уводящих в одно из самых страшных, недоступных чужому глазу событий — слияние Годжо Сатору и шестиглазого бога-дракона. Немногие знали, что после крушения лодки на море и гибели нескольких подростков с опытнейшим рыбаком произошло ещё одно, но уже личное крушение для двух молодых, влюблённых людей. Об этом в этом городке знали только избранные.       Тоджи вздохнул тяжело. Морской дьявол ли нашептал, но он должен был Мине высказать свои подозрения.       — Вокруг, знаешь ли, творится всякая чертовщина. Рыбы стало меньше, чем в прошлом году. Сети пустые, погода дурная, люди болеют. А ночью… Ночью то, что обычно прячется, теперь смотрит прямо в окна.       Мина опустила взгляд, пальцы сжали коробку так, что пришлось отложить ту в сторону. Чтобы не сломать и не испортить угощение.       — Ты думаешь, это моя вина? — спросила она тихо.       — Не твоя. Но и не совсем его, — Тоджи усмехнулся, и на лице его появилась хищная, почти волчья улыбка. — Бог-дракон злится, что его держат на цепи, а твой Годжо — тот ещё упрямый засранец. Я бы на его месте давно сдался, но он, видать, не из тех, кто умеет проигрывать.       Мина фыркнула. Сдался бы? Фушигуро Тоджи? Скорее море замёрзнет или вовсе высохнет. Лет пять назад Мина бы спокойно не сидела рядом с ним, отец-полицейский просто не позволил бы подходить к «пропащему ублюдку».       В прошлом жизнь Фушигуро Тоджи была похожа на штормовую ночь в открытом море: беспокойная, беспощадная и всегда на грани.       Тоджи был браконьером. Но не из тех, кто крал по мелочи, а из тех, кто рвал сети, как хищник, и поднимал из воды то, что было запрещено. Он знал, где идут косяки рыбы, когда приплывают дельфины, где на дне лежат драгоценные раковины, и ни у кого не спрашивал разрешения — ни у людей, ни у самого моря. В его руках рыба умирала быстро, а деньги утекали ещё быстрее. К шулерам, к барыгам, к тем, кто продавал дешёвый саке и ещё дешевле — иллюзию победы.       Ночи Тоджи были длинными, как сигаретный дым, и полными опасности. Он играл в карты на рыбном рынке, ставя на кон не только заработанное, но и собственную шкуру. Иногда выигрывал, чаще проигрывал, но никогда не раскаивался. В каждом жесте вызов, в каждом слове едкая правда жизни, в каждом взгляде хищная настороженность, как у зверя, которого слишком часто били, чтобы он доверял кому-либо.       Женщины приходили и уходили, как летние дожди. Он не помнил их имён, не спрашивал, откуда они, не обещал ничего, кроме одной ночи и, может быть, бутылки саке. Даже когда женился, почти ничего не изменилось. Трахаться с другими стал в разы меньше разве что. Иногда его находили утром на берегу в чужой куртке, с разбитой губой и синяками под глазами, и он только усмехался. Жизнь была для него азартной игрой, где проигрывать не страшно, если ты всё ещё на плаву.       Контрабанда стала для Тоджи естественной частью жизни. Он таскал из порта то, что запрещено, и продавал тем, кто не боялся платить. Его лодку боялись встречать ночью. Говорили, что за ней тянется чёрная вода и что мотор его не шумит, а шепчется с морем. Морские духи сторонились его, а люди — плевали вслед. Но он шёл вперёд, упрямо, с насмешкой ко всему, что пыталось его остановить.       В тот период Тоджи был, как неуправляемый шторм. Только море знало, сколько раз он смотрел в его бездну и сколько раз оно отказывалось его забрать.       Потом Тоджи лицом к лицу встретился с самим богом-драконом. Подробности их столкновения не знал никто, но единственный спасшийся с лодки в ту тёмную ночь был именно Тоджи. С тех пор он хромает. Особенно становится видно это накануне непогоды. А в шторм и вовсе все шрамы ноют. Шестиглазый бог-дракон оставил на теле Тоджи страшные уродливые шрамы. Мина помнила, как Моро его выхаживала. Это был как раз первый год, как Годжо стал тем, кем он является сейчас. С ним Тоджи и столкнулся в море.       Потом вернулся в семью. К жене и детям. И превратился в примерного семьянина и одного из лучших рыбаков на побережье Усэцуми. Все решили: раз бог-дракон дал второй шанс настолько пропащему человеку, значит, они тоже не будут списывать его со счетов.       — Иногда даже боги тонут, Мина.       — Давно ты стал экспертом по богам?       — По одному конкретному, — сказал Тоджи и потёр плечо.       Огромный шрам заныл. Всё-таки надо покурить.       — Фушигуро-сан, что тогда произошло? — тихо спросила Мина.       — Не для твоих нежных ушек, лисичка.       — Да неужели? — едко заметила Мина.       Тоджи зажал сигарету между губ и закурил. Шрам, пересекающий его губу, тоже заныл.       — Некоторым историям лучше остаться нерассказанными, Мина, — Тоджи шмыгнул носом, потёр подбородок.       — Как же, — Мина прозвучала резче, чем хотела.       Она думала, что если Тоджи расскажет ей о столкновении с Годжо в первый год «новой жизни», расскажет, как именно он переубедил бывалого браконьера встать на путь истинный, то ей станет проще разобраться во всём остальном. Мина точно не знала, что хотела услышать от Фушигуро-старшего: что Сатору действительно та божественная тварь, которой при Мине становится очень редко, что он жесток и властен. Или что в нём действительно теплится человечность, умение сострадать и понимать.       — Я серьёзно, девочка, ты не найдёшь в моих рассказах ответы на вопросы о том, что произошло той ночью с Годжо Сатору. И легче тебе не станет.       — Не тебе меня жизни учить.       — Конечно, не мне. Сама от неё пизды получишь.       — Не в первый раз и не в последний, — выдохнула Мина.       — Я просто понимаю, с чего ты опять завелась, — заметил Тоджи. — Дай-ка уточнить: ты опять отказалась пойти работать в поместье Годжо?       Мина скривилась, вспомнив, как вчера к ним заходил один из их «переговорщиков». И как она выставила его за дверь без лишних слов. Вообще без слов. Просто взяла биту и показала её мужчине, перехватив умело, как бывалый бейсболист.       — Естественно, — ответила Мина. — И ты знаешь почему.       — Всё ещё думаешь, что Годжо Сатору стал костюмчиком для бога-дракона, — Тоджи потёр ногу на этот раз, — не без помощи своей семейки?       — А ты разве нет? — спросила Мина, глядя как шмель кружит над гортензиями. — У тебя звериная интуиция.       — И она говорит мне держаться от этого дерьма подальше.       — Я уверена, что всё произошло не случайно. Парни плавали с Акари-саном на праздник Моря каждый год, каждый год вчетвером возили это чёртово знамя бога-дракона. И я бы поняла, если бы кто-то из них плохо плавал, а старик Акари не был профессионалом своего дела. Но парни родились здесь, море — их второй дом. Они прекрасно плавали.       Тоджи выпустил сигаретный дым. Он знал, что Мина права в своих подозрениях. А ещё он знал, что они никак не заглушат боль утраты. Правда не всегда есть лекарство. Иногда она самый настоящий яд.       Мина замолчала, поджав губы.       Тоджи посмотрел в сторону моря. Потом окинул взглядом сад.       Дом Мины стоял на прибрежной окраине, где солёный ветер свободно гулял между старыми соснами, уходящими к вершине в густой лес. Это был традиционный японский домик — невысокий, с широкой деревянной энгавой, которая тянулась вдоль фасада, соединяя дом с садом, как мост между двумя мирами. Доски террасы были тёплыми и гладкими от летнего солнца, а по утрам на них ещё держались капли росы, похожие на крошечные жемчужины.       С улицы дом был защищён амадо. Тяжёлыми раздвижными ставнями, которые Моро закрывала в непогоду или на ночь, когда ветер с моря начинал приносить странные звуки. Днём вместо амадо открывались широкие сёдзи: их тонкая деревянная решётка и бумага васи пропускали мягкий рассеянный свет, делая дом внутри похожим на акварельный рисунок.       Сад начинался прямо у террасы. Здесь не было строгих линий: всё росло так, как подсказывала сама природа. Ближе к дому кусты юдзу с неровными плодами, наполнявшими воздух особым, чуть горьким ароматом. Вдоль дорожки из гладких камней, местами покрытых мхом, росли гортензии. Их шапки переливались синим и сиреневым в утренней дымке. Под сенью старого можжевельника прятались камелии с блестящими листьями и редкими ярко-красными цветами, которые распускались по зиме.       У дальнего края сада стоял каменный фонарь исидоро, обвитый плющом, а рядом маленький пруд с золотыми рыбками, куда по вечерам слетались синицы пить воду. Иногда в пруду появлялись крабы, и кошки, жившие во дворе, терпеливо поджидали их у воды.       Ограду сада составляли переплетённые ветки и морская лоза, за которыми уже начинались дикие заросли, ведущие к самому морю.       По утрам над садом висел лёгкий туман, скрадывающий очертания предметов и превращающий всё вокруг в декорации из старой легенды. Вечерами, когда солнце клонилось к закату, сад наполнялся золотым светом, а из-за ограды слышался шум прибоя и крики чаек.       Из открытого окна доносилась музыка старого радио. Из прошлых лет, с шипением и потрескиванием. Когда Моро бодрствовала, она хрипло подпевала. Иногда радио ловило только фрагменты песен, иногда — голоса ведущих, и всё это смешивалось с мурлыканьем котов и шелестом листвы.       На террасе вдоль стены грелись на солнце пять котов: полосатый, как морской окунь, рыжий, будто кусок янтаря, дымчатый, словно от рыбацкого костра, чёрный-чёрный, как сама ночь, и белоснежный, пушистый как облако.       Если шагнёшь за порог этой сказки, снова встретишься с жестокой реальностью этого мира.       — Выскажись, а то мысли съедят тебя изнутри, — сказал Тоджи.       Он редко был деликатным, но Мина годилась ему в дочери или в младшие сёстры. Тоджи невольно вспомнил Маки и Май. На душе стало паршивее обычного. Он вдохнул свежий воздух, смешанный с сигаретным дымом. Подумал о Цумики. Ей он помочь мог больше, и помогал. Потому что Цумики сама к нему тянулась. Она была славной девчонкой, пусть и наивной, до смертельного простой. Поэтому рядом сторожевыми псами всегда был он и Мегуми. Сын, надо сказать, к отцу относился не так тепло, но чаще слушался, чем нет. Хотя зубы показывал чуть ли не ежечасно, а то и ежеминутно, когда они что-то делали вдвоём. Положение смягчили двое щенков, которых Тоджи уволок от живодёров и вручил Мегуми.       Если бы не Мина, ни Цумики, ни Мегуми у Тоджи не было. Незачем было бы волочить свою жалкую жизнь. Он им нужен. Не так сильно, как они ему, но всё же.       Мина вздохнула тяжело и начала:       — Всё слишком чисто. В тот день не было ни шторма, ни сильного ветра. Акари-сан всю жизнь на море, с закрытыми глазами мог бы лодку вести. Знал, что делать и как в любой ситуации. А тут вдруг на соседней лодке пожар. Откуда, если мы даже во время ритуалов открытым огнём давно не пользуемся. На воде слишком опасно. Потом, как по цепочке. Огонь перекидывается, все бросаются в воду, и тут же — паника, крики. Но больше всего знаешь, что выводит меня из себя? Утверждение, что Гето-кун… Сугуру начал тонуть. Он один из лучших пловцов, которых я знала. Они с Сатору плавали наперегонки, и Сугуру иногда выигрывал. А лучше Сатору на этом побережье плавала только моя бабушка.       — Он мог удариться головой, когда падал в воду, — предположил Тоджи.       Его в тот год на празднике бога-дракона не было — перевозил поднятый со дна морского груз одному очень влиятельному господину.       — Нет, — Мина покачала головой. — Это Сатору прыгнул за ним и ударился головой о борт лодки. Как его сразу не вырубило, не ясно, но голову он себе рассёк тогда. А Нанами-кун потом ещё час Хайбару-куна искал, чуть сам не утонул… Когда Сатору вытащил Сугуру на берег, потерял сознание. Его сразу забрали люди клана, никого не подпустили. А Сугуру пытались сначала Сёко откачать, потом старшие подключились. Но всё без толку…       Мина сжала губы. Добавила тихо:       — Сугуру не стало, а потом не стало уже и Сатору. Потом я увидела его уже не тем… Там уже был не он.       Тоджи покачал головой, не отводя взгляда от моря.       — Если речь о власти и о богах, для достижения цели все средства хороши. Клан Годжо привык, что на их стороне бог, поэтому решил, что настолько же всесилен. Но даже если бы у тебя были доказательства, ты бы что сделала? Привела полицию? Они бы только посмеялись. Рассказала бы местным? Покрутили пальцами у виска, назвали бы сумасшедшей.       — Знаю, — Мина горько усмехнулась. — Я это знаю.       — Спрашивала у Нанами, что произошло в тот вечер? Или у своего шестиглазого змея?       — Он не мой, — закатила глаза Мина. — Но да, спрашивала. Нанами-кун ничего не помнит, а Годжо молчит. Я знаю правду и не намерена ничего с ней делать, потому что толку от этого не будет. Шестиглазый дракон — покровитель этих мест, люди его почитают, они в него верят… Искренне.       — Как же тут не поверишь, — Тоджи потёр хромую ногу. — Но в твоём голосе я слышу злорадство.       Мина усмехнулась. На этот раз действительно зло.       — Клан Годжо сам себя наказал. Их наказание — это он. Личности Сатору и бога-дракона смешались, а ведь сам Сатору никогда не хотел становиться сосудом. Его собственная семья сделала это с ним в ночь страшной потери. Теперь Годжо, кто бы он ни был, их презирает. Не хочет иметь никаких дел. Это для клана хуже смерти.       Тоджи прищурился:       — Поэтому они зовут тебя жить в их поместье? Думают, он пойдёт за тобой.       — Скорее всего, — тихо ответила Мина. — Насильно затащить не могут, потому что знают, что тут же огребут. Сами наворотили дел, сами не знают, как расхлёбывать. То, что произошло с Сугуру и Сатору, вина исключительно клана Годжо. Иногда мне кажется, что я одна это помню.       Тоджи усмехнулся, цокнул языком.       — Не одна. Просто остальные делают вид, что ничего не случилось. Так проще жить.       — Знаю, — тяжело вздохнула Мина.       Повисла тишина. Мина задрала голову вверх, подставляя лицо солнцу. Чтобы его лучи высушили накатывающие волной слёзы. Она не плакала очень давно. Но глаза каждый раз становились влажными, как земля от опавших капель росы.       — В следующем году надо менять крышу, — сказал Тоджи, кивнув куда-то вверх.       — Считаешь? — спросила Мина.       — Ещё сезон отслужит, а потом будете с бабкой тазики подставлять да думать, как проводку менять, — Тоджи поднялся на ноги. — Нужна будет помощь, зови. Но я дважды не предлагаю.       Опёрся на больное колено. Тихо выругался. В саду пряно пахло цветами и морской свежестью.       — Фушигуро-сан, — окликнула его Мина.       — Чего? — он глянул на неё через плечо.       — Спасибо.       Тоджи махнул рукой.       — Ёкан со старухой съедайте быстрее, а то испортится. А мои обязательно спросят, как он вам.       Когда он скрылся за поворотом, утро стало чуть тише. Мина осталась сидеть на террасе и долго смотрела на тонкую линию горизонта, где солнце начинало свой медленный, тяжёлый, длиной в день путь к закату.

—✧˚.⋆ ☽ ☀ ☾ ⋆.˚✧—

      Домик ама стоял чуть в стороне от основной улицы, уходящей от рыбацких домиков вверх. Его старые стены, обшитые серым деревом, давно пропитались солью и морским ветром, а крыша гудела в особенно ветреные дни. Внутри всегда было сумрачно и чуть прохладно, даже в самую жару — окна почти всегда открыты. На верёвках над окнами сохли связки водорослей и трав, нити синих ракушек, что звенели, когда сквозняк пробегал по домику.       На полу расстелены брезенты, выцветшие от времени и бесконечного использования. На них уже лежали ведра с морскими ушками, раковинами, водорослями, ещё не очищенными от песка. Всё это наполняло помещение влажными, тяжёлыми запахами моря, пряных водорослей и чего-то железного, отдающего кровью. Рядом стояли корзины, в которых спали коты: рыжие, серые и полосатые, приученные к постоянному присутствию женщин и не обращавшие внимания на шум.       За низким столом сидели ама в гидрокостюмах. Некоторые успели переодеться в сухое, а кто-то, не дождавшись, потягивал чай прямо в мокрой одежде: горячая глиняная чашка приятно грела заледеневшие пальцы и огрубевшие ладони. На столе среди мисок с рисовыми шариками и сушёной рыбой, лежали надкусанные яблоки, принесённые кем-то из соседей, и старый термос с зелёным чаем.       На стене между облупившимися фотографиями, где ама смеются на фоне улова, и пожелтевшими газетными вырезками, висел старый календарь с изображением храма на скале. Даты на нём уже не совпадали с реальностью, но никто не спешил его снимать. Своеобразный оберег, память о времени, когда море было щедрее. И спокойнее. Рядом потёртый плакат с молодым Такакурой Кэном, красавцем-актёром из старого японского кино, на которого молодые ама иногда бросали заговорщические взгляды, хихикая в ладошку, будто он мог ответить им улыбкой или подмигнуть загадочно.       Воздух был густой от запаха морской соли, рыбьей чешуи и сладковатого аромата рисовых шариков, приготовленных одной из ныряльщиц. Пол скрипел, когда кто-то из ама переступал с ноги на ногу, а за печкой-буржуйкой кто-то сушил мокрый фартук. Вынужденная мера для отопления старого домика, чтобы возвращающиеся после заплыва ныряльщицы могли согреть старые кости в особо капризную погоду.       Иногда в доме раздавался плеск. Ама по имени Рангику — в молодости была подобна морской деве из мифов, — мыла жемчуг в старом эмалированном тазу, и на мгновение тишину заполнял звонкий звук перекатывающихся бусин. В дальнем углу висел старый амулет из кости: дракон, устремлённый ввысь.       Мина, переодевшись в сухое длинное платье и отцову клетчатую рубаху поверх, села ближе к окну, чтобы не так бросаться в глаза. Она занималась переборкой раковин после сегодняшнего заплыва. Вокруг на разные птичьи голоса трещали и переговаривались остальные ама.       — Слышали, что у старого Кондо опять лодку унесло штормом? — шепнула одна из старух, аккуратно выкладывая немногочисленные жемчужины на тряпку. — Говорят, на днях он видел на воде что-то чёрное, будто тень гуляла среди волн.       — Это всё к худу, — вздохнула другая, поправляя на голове платок. — В прошлом году так же было, а потом у нас рыба с паразитами вся была. Я с тех пор стараюсь без амулета на берег не выходить.       — А я слышала, что Кацура всё-таки сбежала с тем мальчишкой-актёришкой из Токио, — вмешалась третья, самая бойкая. — Вчера её мать в лавке чуть не плакала, говорит, городские только и умеют, что обещать, а потом бросают…       — Уж лучше с рыбаком, чем с мясником, — хмыкнула первая. — Новый хозяин тамошней лавки Итадори, этот Сукуна… Ужас какой. Я видела, как он рыбу режет — будто не ножом, а взглядом. А сегодня пришёл у старика Дзёго, ворчуна проклятого, рыбу смотреть, как на Мину глянул! Так приличные мужчины на юных девушек не смотрят!       Мина попыталась не реагировать, раскрывая раковину ножом, но кто-то уже подхватил другую тему:       — Зато у нашей Мины опять улов богаче всех, — сказала одна из старших с завистливой улыбкой. — В прошлом году даже на праздник не пришла, а жемчуг всё равно попадается чаще, чем остальным.       Мина не винила их за зависть, но позволяла себе злиться за их поганый язык. Она действительно давно не ходила в храм подносить дар хозяину этих вод в предпраздничный месяц.       — Может, у неё свой ритуал, — подмигнула соседка, — или свой бог на примете.       — Кстати, этот Итадори Сукуна не единственный, кто нашу Мину-чан глазами чуть не сожрал. Годжо на тебя так смотрит…       — Да, пора бы тебе уже замуж, Мина-чан, — вздохнула ещё одна, смахивая со лба мокрую прядь. — Годжо парень хоть куда, а ты только нос воротишь да волком смотришь.       — Или тебе, может, новый мясник по душе? — хихикнула бойкая. — Говорят, у него руки золотые, а сердце — ну, как сказать… На двоих хватит!       — Ох, Шизука, ты ведь не про сердце сейчас?       Старухи расхохотались. Молча работали немногие. Они знали — возражать себе дороже. Но Мина, до этого не стремившаяся разводить скандал, всё же оголила острые кошачьи зубки.       — А вы проверяли, Шизука-сан? — она повернула голову в сторону женщин.       Те сразу замолчали. Но глаза их заблестели, как у диких кошек перед атакой.       — Не стоит принимать всё близко к сердцу, Мина-чан, — сказала одна.       — Я и не принимаю. Просто думаю, если он вам так приглянулся, почему бы вам самим замуж за него не выйти? — Мина не улыбалась.       — Мы не со зла, — решила успокоить её одна из ныряльщиц. — Просто Годжо-куна жалко, вы ж с ним со школы вместе были, а потом ты в свой Токио умотала, а он совсем плох стал…       Где-то в углу тикали дешёвые часы, а со стены Такакура Кэн, в своём чёрном костюме, смотрел на этот женский балаган с вечным спокойствием кинозвезды.       Мина кинула нож в таз и молча поднялась, вытерла руки о фартук и, не оглядываясь, вышла во двор. За её спиной послышался оклик. Один, второй, третий. Мина не обернулась. Позади остались запахи и старые фотографии — всё, что делало этот домик домом. А впереди море, храм на скале и тишина, в которой пряталась её настоящая боль. Ноги Мины сами выбирали путь в сторону старого пирса. Где-то глубоко внутри тела жила память о том, что надо бежать к воде, если хочется спастись.       Она не остановилась на краю, не задержалась ни на секунду. Только вдохнула и сорвалась навстречу родной стихии. Море приняло её легко, как принимает только своих. Вода сомкнулась над головой бесшовной раной. Привычная тяжесть легла на плечи. Всё остальное мгновенно исчезло. Мир на поверхности остался далеко, вместе с голосами старух, их косыми взглядами и чужими истинами.       Под водой было по-другому. Здесь не было места ни боли, ни осуждению, только мягким, чуть прохладным объятиям. Мина распахнула руки, позволив телу скользить меж потоков. Вода ласкала кожу, обволакивала, подхватывала, словно мать, когда Мина с разбегу неслась показать ей самую красивую ракушку или найденное на пляже морское стекло.       Свет пробивался сквозь толщу воды тонкими золотыми лентами, играл на её ладонях, бегал по лицу. Вдалеке, приглушённо и печально, отзывались киты. Их песни, думалось Мине, были полны тоски и древней, недоступной человеку памяти.       Мина замерла, вслушиваясь, пытаясь различить знакомый голос среди этих звуков. Бабушка ныряла с китами, будто была их сестрой. Большой чёрно-белой косаткой или синей матерью таких же матерей, огромных, как и положено детям моря.       Мина любила его. А оно, подобно самому любимому человеку, принесло больше ран в её жизнь, чем кто бы то ни был.       Её платье поднялось бесформенной медузой, а волосы серебряной дымкой в воде. Отцова рубаха раскрылась крыльями ската-манты. Мина медленно погружалась глубже.       В каждой волне моря с момента, как не стало её друзей и любимого, ощущалась пустота. Сердце отзывалось глухой болью: дни юности, когда всё было проще, когда любить казалось таким же лёгким, как плыть, растворялись в памяти. Так соль растворялась в воде. Её первая любовь — такая же светлая, как солнечный луч под водой, — уже давно скрылась за горизонтом, оставив после лишь грозовые тучи.       Мина задержала дыхание и закрыла глаза. Здесь, под водой, было проще быть собой, проще горевать о том, чего не вернуть. Она любила море за то, что оно хранило её секреты, принимало её слёзы, растворяло даже самую горькую печаль. Вода убаюкивала, качала, обещала: всё пройдёт, всё забудется, а ты останешься.       Мина помнила. Больше, чем следовало бы…       В тот день идея сбежать с уроков принадлежала именно Сатору. А Мина подхватила. Потому что Гето в школе не было — свалился с температурой, — так бы они убежали втроём. Потому что Нанами бы наотрез отказался, а Сёко немного лень, её разморило после обеда. Хайбара… Хайбара в последнее время от Нанами не отходил. Мина догадывалась в чём дело, но предпочитала молчать. Если он захочет, сам всё расскажет тому, кому доверяет.       Пляж был безлюдным в это время дня. Только чайки, лениво парящие над волнами, и редкие следы на влажном песке, которые тут же смывало прибойной пеной. Солнце стояло высоко, разливая по воде зыбкое серебро. В воздухе смешивались запах морской соли и тёплого песка.       Мина и Сатору сбросили обувь. Наперегонки побежали по берегу босиком, смеясь так, на ходу скидывая с себя школьную форму. Волны с плеском накатывали на их ноги, а вода была прозрачной, чуть прохладной. Идеальной для долгих летних заплывов.       Они прыгнули в воду одновременно, разбивая гладь поверхности на тысячи искр. Вода приняла их в свои объятия легко. Мина соревновалась с Годжо редко. Для своего роста он был очень гибкий, с сильным жилистым телом. Сатору хорошо чувствовал воду. И двигался в ней, напоминая Мине морского котика, способного вытворить любой акробатический трюк.       Они плавали наперегонки, доставали дна и выныривали обратно. В какой-то момент Сатору поднырнул к ней, схватил за руку, и на мгновение их лица оказались совсем близко. Его тёплая ладонь легко коснулась её плеча.       Годжо замер и показал пальцем на ухо.       «Слушай».       Мина остановилась рядом, позволив телу спокойно зависнуть в невесомости воды. А потом ясно услышала. Не просто шум моря, а низкий, глубокий, вибрирующий зов, доносящийся из глубины. Песня китов была похожа на далёкое эхо, будто кто-то огромный и мудрый разговаривал с морем на своём языке.       Звук этот проникал прямо в грудь, отзывался где-то в животе, заставлял сердце биться иначе: медленнее. Мина ощущала не страх, а восторг и трепет. Она посмотрела на Годжо. Он улыбался ей. Знал, что сегодня здесь будут киты, поэтому и потащил с уроков. Сатору чувствовал море: знал самые богатые на рыбу места, где можно достать побольше раковин с жемчугом, куда лучше не плавать, когда начнётся шторм. Этому его никто не учил, он именно знал. И никто не говорил вслух, почему море так щедро к Годжо Сатору.       При мысли об этом Мине вдруг стало не хватать воздуха. Лёгкие уже жгло. И она всплыла, выдохнула на поверхности. Годжо вынырнул за ней.       — Нормально?       — Да, воздуха не хватило.       — Тебе — и не хватило? — удивился Сатору.       Мина убрала с его лба намокшую и прилипшую к коже чёлку, лезущую в глаза. Обычно под водой Мина могла оставаться дольше. А вот он плавал быстрее и лучше.       — Рано они в этом году, — тихо сказала Мина про китов.       — У них мало потомства в нынешний сезон, — сказал Сатору.       Его словам можно было верить. Океан потихоньку мельчал, скудели моря. Богу-дракону надо было переродиться, чтобы запустить новый цикл изобилия в этих водах.       Мина не успела раскрутить мысль. Сатору подтолкнул её к берегу. Устав, они выбрались на горячий песок. Сатору первым рухнул на спину, раскинув руки, как мальчишка. Капли воды блестели на его коже, а белые волосы стали чуть темнее, с оттенком лёгкой синевы.       Он был красив в своей лёгкости и какой-то небрежной уверенности.       Мина села рядом, обхватив колени руками. Волосы тяжёлой тёмной волной стекали по спине. Мина смотрела на Сатору украдкой. На его длинные ресницы, на капли, что медленно скатывались по скуле, на небольшой шрам у губы, про который он никогда не рассказывал. Его можно было и не увидеть, если не приглядываться пристально.       Сатору почувствовал на себе чужой взгляд и открыл глаза. Хотел что-то сказать. Но промолчал. В этот момент солнце скользнуло по щекам Мины, по влажным волосам, что начали виться аккуратными кудрями у лица, потом по тонкой шее, на которой висел кулон с подвеской — речной жемчужиной неправильной формы.       — Носишь его. Думал, не будешь, — сказал Сатору.       Мина посмотрела на свой кулон, подцепив его пальцами.       — Он мне нравится, — сказала она просто. — К тому же, это твой подарок. Внезапный, от того приятный. Мне понравилось, что ты сказал тогда: речной жемчуг не идеальный, он отличается от морского несовершенством, но это не делает его менее красивым. Весьма поэтично… Мне тогда показалось, что это Сугуру тебе текст придумал.       Сатору недовольно фыркнул.       — Я не тупой, если чё.       Мина закатила глаза, а потом услышала, как Сатору заговорил ровным и серьёзным голосом, полным спокойствия и далёкой, едва ощутимой печали:       — Каа-сан мне говорила, что жемчуг — это результат боли и многолетнего труда в кромешной тьме. Ведь моллюск не выбирает растить жемчужину, такова его попытка защититься от паразита или песка. И потому он наращивает слои перламутра, просто чтобы защититься, изолировать от себя инородный предмет. Речной жемчуг образуется аналогичным образом. Только морской часто совершенен, речной же красив без этого совершенства.       Мина поймала себя на том, что не дышит, слушая Сатору. Она не всегда его понимала, да и он часто не понимал других. Но Мину никогда не отпугивала такая разница с Сатору. Ведь существовали такие моменты.       — Ты можешь быть весьма приятным парнем, когда не пытаешься казаться засранцем и перебарщиваешь... не специально, — тихо сказала она.       — О, началось, — Сатору закатил глаза. — Только не говори, что ты умеешь читать мысли.       — Не мысли, — Мина улыбнулась, — просто иногда ты слишком стараешься быть крутым и сильным.       — А что, если я и правда сильный? — он улыбнулся, но потом помрачнел, не убирая с лица уже неприятной улыбки. — Этот ублюдок других не выбирает.       Мина поджала губы. Близился праздник бога-дракона. Сатору скоро восемнадцать. И мрачные мысли одолевали его всё чаще. По достижении восемнадцатилетия Сатору нужно будет уйти служить в храм — год очищения. Он единственный мужчина, который будет там находиться столь длительное время. Ведь в храме бога-дракона служат лишь женщины.       Год очищения пройдёт, а потом…       А потом…       — Я думаю, ты ему не по зубам, — сказала Мина.       Сатору резко повернулся к ней, приподнялся на локтях, заглядывая прямо в глаза. В своих он запер море, от чего у Мины периодически перехватывало дыхание. В детстве у неё был игрушечный калейдоскоп, который завораживал игрой цвета и узоров. В калейдоскоп хотелось смотреть вечно.       Те же чувства она испытывала, глядя Сатору в глаза.       — Серьёзно? — спросил он искренне.       — Я когда-нибудь шутила?       — Мина, мне надо знать: ты серьёзно так думаешь?       — Да, Сатору. Я правда думаю… нет, точно знаю, что ты ему не по зубам.       Мина увидела на лице Годжо эмоцию, которую сразу не смогла распознать, потому что раньше никогда её не замечала. Но прежде чем Мина хоть что-то поняла, он мгновенно стал прежним собой.       — Значит, признаёшь мою крутость?       — Скорее твой отвратительный характер.       Годжо фыркнул и отвернулся.       Оба смотрели, как море дышит спокойствием. Но воздух между ними вибрировал, будто в нём переплетались тонкие красные нити, похожие на полупрозрачные лески рыболовных снастей.       Мина затаила дыхание, когда Сатору провёл мизинцем по её руке, едва касаясь. Будто на пробу, невзначай, но уж слишком робко для пацана, без сожалений вторгающегося в чужое пространство.       — Мина, — позвал он чуть тише, — если бы ты могла загадать одно желание… что бы это было?       Она задумалась, потом посмотрела ему в глаза.       — Я бы загадала, чтобы такие дни никогда не заканчивались.       Но не добавила: с семьёй, с ребятами… с тобой.       Сатору улыбнулся по-настоящему, без насмешки, и тихо сказал:       — Тогда я тоже.       Солнце скользило по их коже. Мина чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле. Она не отстранилась, когда его рука легла на её ладонь.       Годжо посмотрел на неё, задержавшись взглядом чуть дольше, чем позволяла дружба. Взгляд обычно насмешливых глаз был удивительно мягким. Он не сказал больше ни слова, но и не убрал руки. В этот короткий миг им обоим показалось, что это лето будет длиться вечно.       Не будет. Всё закончится ровно через год, открывая дорогу в ад длиною в долгие девять лет.       Мина медленно выдохнула, наблюдая, как пузырьки воздуха поднимаются к свету.       Когда силы стали подводить, Мина поплыла к поверхности. Свет становился всё ярче, крики китов всё дальше. С последним рывком она вынырнула, вдохнула воздух полной грудью и посмотрела на небо: такое же синее, как глаза Годжо после слияния с богом-драконом. Это испортило настроение окончательно.       Мина поплыла к берегу.

—✧˚.⋆ ☽ ☀ ☾ ⋆.˚✧—

      Когда она вышла из воды, солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая пляж в острое, тревожное золото. Мина дошла до старого рыбацкого домика. Заброшенного, пустого, пахнущего гнилыми сетями и рыбой.       Мина сбросила мокрую одежду: клетчатую рубаху сняла с плеч, с трудом стянула с мокрой кожи прилипшее платье. Выжала волосы. Топ нижнего белья неприятно впился в кожу швами. Мина сняла и его, оставшись почти обнажённой, когда почувствовала чужой взгляд на своей спине.       Резко обернулась. На пороге в лучах закатного солнца стоял Годжо. Мина сначала прикрылась руками. Потом схватила с деревянного пола оброненное платье и прикрылась им, навряд ли утаив от глаз Годжо обнажённое тело.       Он стоял, будто врос в землю. И смотрел. Смотрел на неё так, как смотрят не люди. В его взгляде было нечто первобытное, что-то, что могло сжечь до костей. Его глаза сейчас есть бездна, в которой перемешались ярость, тоска и желание. Не те переливающиеся на солнце кусочки запертого в хрустале смеющегося моря. Чистого и светлого.       Годжо не пытался отвернуться. Взгляд скользил по обнажённой коже, по мокрым волосам, по дрожащим рукам, и этот взгляд был голодным, как у зверя, которого долго держали на цепи.       Между ним и Миной в воздухе разлилась напряжённая, физическая энергия. Как перед грозой, когда всё вокруг замирает в ожидании удара.       Годжо шагнул вперёд.       — Не подходи! — выдохнула Мина, но голос её был твёрд.       Годжо замер лишь на мгновение. Потом снова шагнул вперёд. Медленно, будто борясь с невидимой тягой, рвущей изнутри. В этот момент в нём было что-то неуловимо жестокое и древнее.       Он сделал ещё шаг. Мина почувствовала, как по коже пробежал холодок. Не страха, а осознания, что перед ней не только тот, кого она любила, но и существо, для которого запреты лишь тонкая плёнка на поверхности воды. Юный Сатору никогда не позволял себе лишнего по отношению к ней.       Но от него в нынешнем состоянии не стоило ждать сострадания или понимания.       — Ещё шаг — и я не прощу, — твёрдо сказала Мина, не отводя взгляда.       Годжо остановился, но в его глазах бушевал шторм. Лицо исказила гримаса боли и ярости. Не человеческой, а божественной.       Он смотрел на неё, и в этом взгляде было всё: голод, отчаяние, тоска и невозможность. Протяни она руку — и он бы поддался, переступил бы через все законы, людские и божественные. Но Мина стояла твёрдо. Её слово оказалось для него последней границей.       Под босыми ногами Мины деревянный пыльный пол. Вечерняя заря уже почти угасла, оставляя после себя тёмно-синий шлейф на горизонте. А последние лучи отражались в глазах Годжо, превращая его взгляд почти в хтонический. Волны, тяжёлые и вязкие, накатывались на берег.       Годжо стоял ближе, чем положено, но будто за гранью мира. Его силуэт был неестественно прямым, тень длиннее, чем у любого человека. И в надвигающихся сумерках вокруг него воздух искрился.       Годжо сделал шаг вперёд, и на мгновение его рука поднялась. Пальцы дрогнули, будто в них копилась сила, не находящая выхода.       — Ты даже не представляешь, каково это — быть в плену собственного сосуда. Он тянется к тебе, и я… тоже тянусь, хотя должен был бы презирать. Я — бог. Я не должен жаждать человека. Но тело этого мальчишки… оно рвётся к тебе.       В нём звучали две разные интонации: одна — человеческая, другая — низкая, с хрипотцой, как у зверя. В этот момент в его глазах вспыхнуло что-то неестественное. В глубине человеческого взгляда растекается бездна.       На миг Мина почувствовала, как от Годжо исходит жар. И сердце бешено забилось от страха и желания увидеть любимого человека, а не существо перед собой.       — Сатору… — невольно вырвалось у неё.       Просьба. Мольба. Молитва…       И Годжо вздрогнул, очнувшись. А потом резко вышел, почти вылетел из рыбацкого домика, оставив Мину с бешено колотящимся сердцем и навернувшимися на глаза слезами.