Глава 5

Дощатый пирс дышал мокрым деревом, прогибался под ступнями, оставляя на блестящей поверхности расползающиеся следы. Недавний дождь отступил, как стыдливая кошка, спрятался в отлив и в громады облаков, но оставил после себя росу на канатах и тросах. А ещё полоски воды, бегущие с бортов катеров и рыбацких лодок. В воздухе стояла густая, ощутимая на языке смесь йода, тины и горячего железа. На краях причала вился пар. Солнце уже лезло из-за соснового склона, нагревая море. Но облака всё ещё застилали часть неба. Пожилые ама шагали вдоль пирса после утреннего заплыва. — Последние амулеты у нас в клочья износились, — буркнула одна, встряхивая потемневший омамори. — Ещё чуть-чуть, и ками-сама забудет наши имена. И отберёт оставшуюся удачу. — В храм надо, — подтвердила другая, кивнув в сторону склона, где между соснами просвечивали красные, как коралл, тории. Каменные ступени туда поднимались лентой, сегодня скользкой, с зелёными, набухшими от воды прожилками мха. — К мико за новыми. — Сегодня самое то. Дорога хорошая, дождь прибил пыль, — добавила третья и кашлянула, пряча кашель в рукав. Они шли плотной стайкой, как рыбы-крылатки, коротая дорогу за разговорами, и постепенно эти разговоры свернули в сторону Мины. Она шла позади. Волосы липли к шее белыми водорослями, крошечные песчинки хрустели на зубах. Мина знала, чем в итоге кончится начатый ныряльщицами разговор. — Мина, ты слышишь меня? — позвала ее старшая ама Осуми. — На днях сходишь в храм, ладно? Амулеты пора обновить, а то старые совсем износились. Мина невольно мотнула головой. — Я не хочу идти, — сказала она. И замолчала, не желая объяснять причину. — Мина-чан, — обернулась одна из пожилых женщин. — Ноги у тебя молодые. Пойди-ка к мико, чего упрямишься? Скажешь, что амулеты для ама. Всех. — Нам по мокрым ступеням подниматься, кости ломать, — поддакнула другая. — А ты ловкая. Мигом, туда-обратно. Мина почувствовала, как по спине поднялась гусиная кожа. В груди закипело раздражение. — Нет, — сказала она ровно, без пояснений. — Ох ты, — хмыкнула третья. — Что нет-то? — Нет. Пусть идёт тот, кому больше надо, — Мина не собиралась уступать. Нога её не переступит порог храма бога-дракона. — А кто, если не ты? — вмешалась Кику, поправляя на носу старые очки. — Ты у нас самая удачливая. Море тебя признаёт. — Море признаёт всех, кто в нём работает честно, — огрызнулась Мина. Старшая ама расправила плечи и посмотрела на Мину строго. Её шаг был неслышен и выверен. Как у тех, кто всю жизнь ходил по канату и научился не спорить с балансом. Она шла сбоку, пахла мокрым табаком и старой смолой. Сейчас Мина ненавидела этот запах. — Я сказала, ты пойдёшь, Мина. Старшая ама не повышала голоса. Слова ложились широкими полосами, как от весла по воде. От этих полос всем становилось понятно, в какую сторону и когда сворачивать. Мине тоже. Но не в этот раз. В этот раз свои вёсла она бросит. И плевать, что эти женщины её не понимают. Мина остановилась. В груди холодком открылась новая щель. Тонкая, как порез ракушкой. — Нет, — повторила она. И вскинула подбородок. Зелёные глаза сверкнули холодно. Старшие переглянулись. Кто-то фыркнул, кто-то покачал головой, кто-то высказал вслух нескрываемое отвращение к столь откровенной дерзости. Перечить старшим, да ещё и в таком важном деле — неслыханная наглость. На перилах пирса две мокрые вороны деловито перешёптывались, встряхивая крыльями. С чёрных перьев прозрачными бусинами летели брызги. Мина почувствовала, как ладони вспотели. Здесь, в воде в работе ама, всё всегда было просто: либо плывёшь, либо камнем идёшь на дно. Не было ни удачи, ни благословения. Лишь опыт и навыки. В храме — просто не было никогда. Среди обрядов и правил. Ама и мико в Усэцуми отличались наличием свободы, пусть считалось, что и те и другие служат богу-дракону. В храме надо почитать и радовать. Храм — это его дом. Там пахло не морем, а ладаном и солью слёз. Камни под ногами были гладкими, как рыбьи спины. Там жили его настоящие «невесты». И ама и мико служат во благо жителям Усэцуми, но Мина и близко не желала подходить к колыбели существа, разрушившего её жизнь. Эгоистично, но честно. И этой пронзительной, прямой честности здесь не хватало. — Сами идите, — сказала Мина, делая шаг назад, чтобы не видеть тории в просвете между соснами. — Мне туда не надо. — Девочка, — в голосе старшей впервые зазвучал металл. — Не упрямься. — Нет, — выдохнула Мина. Снова без объяснений. Старухи думали, что нужны какие-то амулеты, когда с ними в море ходит сам бог-дракон. Мина злилась на старых ама и даже не стыдилась этого. Пауза натянулась, как мокрый канат. С доски слетел серый краб, громко плюхнулся в лужу и шустро побежал боком, оставляя пунктир. Где-то загремела колотушка — рыбак гнал чаек от ящика с мелочью. Чайки ответили хором, злым и голодным. — Упрямая, — сказал кто-то со вздохом, без злости, как констатацию погоды. — В кого ж ты такая? — В бабку свою, в кого ещё? — откликнулась другая. Старшая ама хмыкнула. Глаза её стали ещё холоднее. — Ладно, девочка, — сказала она, будто отпускала узду молодой, не желающей ходить под седлом кобылы. И отвернулась, повела остальных вдоль пирса. Их шаги снова стали жидкой музыкой мокрого дерева, рассыпанной в нестройном ряде нот. Мина злилась. Стояла и слушала, как вода тихо переливалась туда-сюда. Пирс так дышал. Сосны на склоне сбрасывали капли. Каждая падала с паузой, как бусы, рвущиеся вниз с прозрачной лески одна за другой. Сзади улёгся гром. Море поёжилось и облизнуло берег, оставив на песке тёмную кромку. Годжо сошёл на пирс, как ступают с воды на землю: с непрошеной тяжестью в лодыжках. Трос сорвался с тумбы с мокрым вздохом, лодка мягко ткнулась бортом и затаилась. Годжо смотрел на то, как старухи волной закрыли Мину, как узлы голосов стягивались вокруг неё, и руки сами сжались в кулаки. Побелели костяшки. Солёная сырость царапнула слизистую. И в груди на мгновение стало тесно, будто на рёбра кто-то подложил холодные камни. Годжо уже перешагнул через катушку с верёвкой. Шаг к ней, к этой белой макушке, на которую хотелось положить широкую ладонь в знак защиты и утешения. Но тут Годжо остановила чужая рука. Пальцы легли на плечо без нажима, но упруго, как крюк впивается в рыбью плоть. Тоджи почти никогда к нему не подходил. Держался на расстоянии, как бывалая рыба от тени гарпуна. Сегодня подошёл сам, отрезал путь, встал рядом, пахнущий дождём, металлом и табаком. — Есть разговор, — сказал он, не тратя слов на приветствия. Годжо не посмотрел в сторону Фушигуро. Взгляд всё ещё цеплялся за Мину. Голова у неё была наклонена, и белые пряди прилипли к шее. Захотелось их убрать и согреть кожу теплом ладони. Годжо дышал, считая вдохи — раз, два, три, — чтобы не сорваться, не вмешаться, не дать волне злости подняться выше горла. Нельзя. Ама здесь благословенны. Если бог-дракон будет на них злиться, то лишит ныряльщиц за жемчугом опоры и защиты. Но Годжо злился, по-человечески. И это казалось ему низким и мерзким. Как что-то незнакомое, но сильное. — Говори, — ответил он. — Прошлой ночью рыбаки видели в воде махину. Безликую, — сказал Тоджи. — Большую. Пошла вдоль отмели, не на глубине. Годжо дёрнул плечом. Чужая тень в нём скользнула и переменила угол, из-под кожи вышел ледяной свет. Годжо видел, как то, о чём говорил Тоджи, тянется к берегу, когда море заболевает. — Это не всё, — Тоджи повёл взглядом к сосновому склону и обратно, будто примеривался к словам, как к ножу. — Сегодня ход редкой рыбы. Мои… старые знакомые собираются выйти. Не с удочками, как ты понимаешь. — Контрабанда, — догадался Годжо. — Именно. И эти ребятки не брезгуют ничем. Береговая охрана на дежурстве им не помеха. Рыбаков снесут. Сделают своё дело и уйдут. Тоджи стоял ближе, чем позволял себе обычно. Дождевые капли висели на ресницах, как стекляшки. Годжо облизнул губы. Соль стянула рот. Здравомыслие вышло на первый план. Он оторвался от пирса взглядом. Мина осталась на периферии зрения. — Поплывёшь со мной, — сказал он. Тоджи сжал челюсти. Желваки выступили на скулах. От него пахнуло недовольством, прямым, честным, как свежеразрубленная рыбья плоть. Тоджи чуть повёл плечами, будто готовился не просто ответить коротко, невежливо, отпихнуть, а откровенно послать. — Я тебе не… Дождь вернулся, как собака к знакомому крыльцу. Сначала редкими каплями, потом чуть гуще, распечатывая на рукавах маленькие тёмные цветы. Пирс зазвенел мягко, на железе потемнела ржавчина. Рыбную вонь смела морская соль. Тоджи и Годжо повернулись одновременно. Нанами даже не пришлось их окликать. Он подошёл бесшумно. Стоял под зонтом, будто под чёрным листом камелии. Лицо серого цвета, скулы заострились сильнее. Обычно Нанами сложно назвать маленьким. Он был высоким и статным, с редкой выправкой среди тех, кто привык работать, сгорбившись над сетями и удочками. Но сейчас будто бы истончился. Пах крепким кофе и тяжёлой бессонницей. Тоджи и Годжо обменялись взглядами. Коротко, как молнии касаются воды. Из Нанами будто выкачали жизнь. Но упрямая серьёзность в глазах сверкала сталью. Оттеняла усталость, воспалённые веки и серость лица. — Ты дерьмово спал, — нахмурился Годжо. — Не было шанса провести сегодняшнюю ночь по-другому, — Нанами поднял зонтик чуть выше, прикрывая их обоих — привычка неосознанной заботы. Капли стучали в натянутую ткань дробью, и звук странно успокаивал. — Ночью Хайбара приходил. Тоджи и Годжо вновь переглянулись. Фушигуро-старший скривился невольно, сплюнул на пирс. Где-то на соседнем причале кто-то уронил ведро. Железо ударилось, содержимое расплескалось, отозвалось эхом. Под лацканом у Нанами Тоджи заметил полоску бинта. Кенто заметил, куда смотрел рыбак. В прошлом он бы отнёсся к этому человеку с циничным равнодушием. Сейчас же находил в нём потерянную человечность и толику здравомыслия. — Мэронпан меня остановил. Вцепился в руку, — спокойно пояснил Нанами. Тоджи медленно выдохнул. Пар у губ выглядел, как дымок от папиросы. Дело совсем дрянь. Хуже, чем казалось по началу. Раз даже мёртвые возвращаются.

—✧˚.⋆ ☽ ☀ ☾ ⋆.˚✧—

Дом Нанами стоял у воды, как светлая шкатулка из стекла и дерева. За стенами море вплотную, без стеснения распластанное в каждом отражении. На стекле висела соль тонкой матовой вуалью. Дождь набрасывал поверх неё свежую сетку из капель. И каждая из них скатывалась вниз, оставляя чистую дорожку. Внутри пахло чистотой, бульоном, чёрным кофе и ещё чуть-чуть псиной. Годжо прошёл вдоль окон. Нанами стоял в стороне у стола и смотрел на него без раздражения, но с усталостью, которая слежалась между бровей в тонкие полоски морщин. Мэронпан с важным видом обошёл кухню, щёлкая когтями по полу, и уселся у ноги Тоджи. Годжо двигался неслышно. Босые ступни мягко ступали по прохладному паркету. Его рост и широкие плечи могли бы казаться неуместными в этом сдержанном, минималистичном пространстве, но в движениях не было ни тени неуклюжести. Он будто растворился в тишине, став её частью. Свет скользил по белоснежным волосам, отражаясь в глазах, которые внимательно, даже жадно вбирали каждую деталь. Он вновь прошёл вдоль огромных панорамных окон, остановился. Присел на корточки, чтобы посмотреть, как утренний туман стелился по влажной гальке, а волны перекатывали крошечные ракушки и песок. Годжо коснулся рамы, провёл пальцами по гладкой древесине. Потом окинул взглядом всю комнату. Заметил в углу аккуратно сложенные книги. Он готов был бы рассмотреть корешки, но быстро потерял интерес. Увидев книги, Годжо подумал о Мине, а вспомнив о Мине ощутил новую волну раздражения на утреннюю картину. — Кто был этой ночью около дома? — спросил Нанами. — Кто меня звал? Это был Хайбара или его призрак? Годжо коротко посмотрел на Нанами. — Не Хайбара, — сказал он. — И не призрак. Другая тварь. Я таких давно не встречал. — Час от часу не легче, — проворчал Тоджи. Настроение у него пересекло отметку «ноль» и унеслось куда-то в неопределённую величину с минусом. Если древняя тварь не узнаёт другую тварь, то дело пахнет отборным дерьмом. Годжо вышел на улицу. Дождь лёг на плечи и скатился за ворот. Берег был близко. Мокрая доска террасы, узкая полоска гальки, дальше — тёмная кромка, где вода грызла песок равнодушно. Годжо постоял, слушая, как море разговаривает с домом: глухо, с паузами, словно старики на лавке. Тоджи присел на корточки, провёл ладонью по широкой спине Мэронпана. Собака довольно фыркнула. Тоджи поглядывал на Нанами краешком глаза: тот в лице не менялся, не сжимал пальцы, не прятал взгляд. Просто стоял, наблюдая за Годжо. Нанами боец, но сам бой его не прельщал никогда. Кенто единственный, кто из знающих тайну поганца Сатору Годжо, не показал прямого к ситуации отношения: ни злости, ни принятия. Что-то между. Годжо вернулся. И влажный воздух следом затянулся в дом. — Я не смогу разобраться с этой тварью сегодня ночью. Переночуй у Сёко или у Мины, — сказал Годжо, стоя боком к окну, где дождь с новой силой рассыпал по стеклу ртутные бусины. — Не думаю, что стоит тревожить Мину. — Нанами поднял взгляд. — У неё и без меня есть кому это делать. У Годжо на миг дёрнулся угол рта. Намёк понял сразу. Но ничего не добавил. — Можешь к нам, — неохотно предложил Тоджи, понимая всю мрачность ситуации. Мэронпан ткнулся ему в ладонь, требуя новой порции ласки. — Если не хочешь тревожить подруг. Всё равно этой ночью ухожу в море вместе с ним. Он кивнул в сторону Годжо. — Благодарю. Но не хочу беспокоить твою жену и детей. Они будут задавать вопросы, на которые ты ответить не сможешь. Или не захочешь. — Ты не должен оставаться здесь этой ночью, — заметил Годжо сурово. — Если ты думаешь, что к тебе приходил Хайбара, то глубоко заблуждаешься. Море мёртвых не возвращает. Пора бы это принять. Плечи у Нанами едва заметно приподнялись и застыли. Словно под кожу легла волна и не нашла, где сойти. Замерла, заперев в себе всю разрушительную силу. Нанами уже набрал воздух в лёгкие и, наверное, мог бы сказать Годжо пару ласковых, но отчего-то сдержался. Мэронпан поднял морду, посопел и тихо лизнул пальцы Тоджи. Нанами ровно сказал: — Переночую у Сёко. Он подошёл к кофеварке, включил её. В доме разлился горький запах свежесваренного кофе. Нанами молча расставил чашки. Движения его рук было безупречно точными, как у хирурга. Тоджи думал, что этими кулаками Нанами с удовольствием съездил бы по морде Годжо. Но отчего-то не стал. То ли знал, что бесполезно, то ли всё ещё видел в Годжо что-то по-человечески близкое. Они были друзьями когда-то. И это травило не только Мину, но и Нанами. Но Мина выпускала яд через ярость, Нанами же словно пропитывал им своё тело. Тоджи, не вставая, бросил Годжо короткий, тяжёлый взгляд: — Ты, конечно, говнюк редкостный. Годжо вскинул бровь и резко отрезал, словно ударил в лоб зарвавшегося глупца: — Не тебе судить, пёс. Мэронпан звонко тявкнул.

—✧˚.⋆ ☽ ☀ ☾ ⋆.˚✧—

После работы ноги у Мины гудели, но всё равно требовали движения. Велосипед вёз её по мокрой после недавнего дождя дороге, где на асфальте ещё блестели осколки луж, а сосновые иглы прилипали к покрышкам и тихо шуршали. Было жарко и светло, но солнце уже клонилось к горизонту. Воздух становился янтарным, густая трель цикад свисала с веток, как тонкая проволока звука. Она услышала — не сразу — жалобный писк. На краю тротуара, у водостока сидел крошечный котёнок: мокрый, словно длинной ложкой зачерпнули из лужи и выложили на дорогу просыхать и трястись от холода. Шерсть слежалась, на мордочке застыла грязновато-жёлтая корочка гноя. И один глаз был прищурен. Заплыл молочной плёнкой. Второй был зелёным, как молодая хвоя. Котёнок мелко дрожал, будто в нём работал моторчик страха. И пищал. Мина забыла, что она вовсе не кошка-мать, чтобы реагировать на тонкий пронзительный зов. Притормозила и спрыгнула с велосипеда. Опустилась на корточки, протянула руку ладонью вниз. Котёнок сжался и отпрянул. Шмыгнул под навес из упавших веток, потом выскочил и метнулся дальше, к переулку. Мина вздохнула, щёлкнула языком. У котёнка инфекция. Он тощий и очень маленький. К тому же промок и замёрз. Один не выживет. Сколько бы воли к жизни в его маленьком тельце не было. Мина побежала следом, оставив велосипед на дороге. По пути пряно пахнуло хиноки. Дорожка к переулку вывела к высоким воротам. Тёмное дерево, лакированное временем и дождями. Ограда высокая на каменном основании, с черепичными карнизами, где между плит набух мох. За ней сосны и изогнутые линии крыши. Фурин под карнизом звякнул тонко. Пропел голосом ветра. Котёнок проскользнул в щель между створками ворот. Мина резко остановилась. Неосознанно сжала руки до побелевших костяшек. К воротам клана Годжо она не хотела подходить. Желательно никогда в своей жизни. Её сердце среагировало раньше головы. В груди сжался клубок жалящих змей. Мина прикусила нижнюю губу. На языке тут же выступил железный привкус. Клан отдал Сатору богу-дракону. Люди, живущие в этих стенах, безжалостно преподнесли собственного господина во благо «высшей цели». А теперь, когда он от них отвернулся, пытались и не раз уговорить Мину поселиться в поместье клана, обещая жизнь в достатке. Надеялись — глупо, настойчиво, как надеются опьянённые властью люди, оторванные от реальности, — что Годжо пойдёт за ней. Мина упрямилась. Она не хотела быть приманкой, не хотела быть уздой для его тела и разума. Ни для бога-дракона, ни для Сатору. Мина сделала шаг назад, будто собиралась уйти. Но тихий, теперь уже сдавленный писк за оградой кольнул, как вошедшая под кожу рыбья кость. Котёнок был там, пугливое одинокое сердце. — Амацуки-сан? — раздался спокойный голос. В воротах открылся узкий проём. К Мине вышел управляющий. Тот самый, которого она помнила с детства: мужчина с расправленными плечами, в лёгком тёмном хаори, с аккуратным коком на затылке. От господина Ямады слабо пахло ладаном и полированным деревом. Он поклонился неглубоко. Взгляд его был чистым, как небо в солнечную погоду. — Удивительно видеть вас у поместья, — проговорил он. — Всё в порядке? Мина поджала губы. Она чувствовала себя пойманной в ловушку лисой, что повелась на свежее куриное мясо и не заметила охотничью петлю. — Котёнок, — нехотя сказала она, кивнув на щель в воротах. — Заполз к вам в сад. Управляющий кивнул. На лице его не дрогнуло ничего лишнего. Только в уголках губ чуть потеплела улыбка. Он сделал шаг в сторону, показывая на внутренний двор. Мина увидела каменную арку, поросшую мхом, как спина старой черепахи. Здесь царила особая, тяжёлая тишина, от которой у девушки всегда сводило живот. — Пройдите, поищите, — сказал управляющий. — Сад большой, но я думаю, найти его можно. Он маленький, значит, ищет укрытие. У фонаря или у ступки. Под домом… хотя навряд ли туда полезет хоть одно живое существо, даже если оно в отчаянии. Мина подняла брови. Горло сухо сдавило. Она покачала головой. — Я вам не доверяю, — произнесла она честно. — А вашей доброте тем более. Управляющий выслушал и тихо сказал: — Если мы попытаемся удержать Амацуки-сан силой, Годжо-сама и камня на камне от поместья не оставит. Мина вдохнула. Управляющему Ямаде отчего-то хотелось верить, будто у него есть сердце. А ведь у обитателей этого дома оно давно превратилось в камень, выдавая наружу либо холодную формальность, либо надменное тщеславие. Но делать было нечего. Мина посмотрела вглубь сада. Там под тенью ветвей шла тонкая тропка из плоских камней, по которым расползался свет, что делало дорожку похожей на рыбью чешую. В пруду лениво плавали карпы. — Я заберу котенка, — сказала Мина наконец. — И уйду. — Разумеется, — управляющий отступил, предоставляя ей первый шаг, и распахнул створку ворот шире. В его движении была та старинная, уверенная мягкость, которая заставляла почувствовать себя в безопасности. Мина ступила на камень. Солёный ветер с моря не уходил. Он проникал в сад, соединял запахи: воды, хвои, татами, чая и едва уловимого запаха мертвечины. На мгновение Мине показалось, будто слышит далёкий смех. Светлый, заразительный, юношеский, как в тот день, когда они убежали с уроков слушать китов. Воспоминание забралось внутрь через кожу, через затылок, тонко и остро, не спросив. Как живущее жестокостью существо. Сад тянулся, как старая песня искусной гейши: каждая нота знакома, и всё равно горло невольно сжималось на припеве. — Кис-кис, — тихо позвала Мина. — Иди сюда, малыш. Ответом было неразборчивое шуршание. Котёнок не показывался. Иногда где-то возле каменного фонаря, на котором зеленел мох, слышался стук или щелчок, а потом наступала гробовая тишина. Мина приседала, заглядывала под кусты азалии, отодвигала ветви ладонью, чтобы не хлестнули по лицу. Сквозь кроны сосен полосами пробивался янтарь заката, золотил кромки черепицы, подсвечивал паутинки, натянутые от камня к камню, от ветки к ветке. Так, что они казались струнами. Мина обошла пруд — тёмное неподвижное зеркало, где сновали пёстрые ленты спинок карпов — и вышла к деревянной энгаве. Доски, протёртые шагами и стараниями служанок до блеска, в сумеречной тени сосен казались тёмными. Мина остановилась, будто упёрлась в невидимую стену. Она знала, около чьей комнаты сейчас стоит. Невольно скинула обувь и поднялась на террасу. Под босыми пятками деревянный настил отозвался мягким пружинящим скрипом. В нос ударило сухое дыхание комнаты: рисовая бумага и камфара. Створки сёдзи были приоткрыты. Щель оказалась не шире ладони. У Мины в горле пересохло, а сердце стало биться и тяжелее, и быстрее. Мина знала эту комнату. Здесь почти всё было, как прежде. Ещё до того лета, до слияния, до того, как имя «Сатору» перестало срываться с губ Мины естественно и легко. — Малыш? — прошептала Мина, сама не разобрав, кого зовёт. Ответа не было. Мина медленно раздвинула сёдзи шире и переступила порог. Комната встретила её уже знакомым запахом рисовой бумаги и камфоры. Но к нему примешался еле уловимый пластик клея, будто кто-то вчера вечером собирал модель звёздного крейсера и отложил кисточку на минуту. Здесь явно убирались регулярно. Мина не увидела ни пыли в углах, ни ниточек паутин, только ровные, успокаивающие фактуры, приглаженные заботливой рукой. На низкой полке у стены выстроились томики манги. Ровные спины с потертыми краями. На корешках знакомые логотипы сёнэнов. У окна, где панель сёдзи пропускала мягкий янтарь, стоял телескоп. На стене висела карта звёздного неба с тонкими белыми линиями созвездий. В углу потолка тускло светились фосфорные наклейки. Забытые звёздочки, застывшие в полудрёме. На столе прозрачная банка с морским стеклом, приглаженным волной до безупречной гладкости. Рядом раковины-ушки и кусочек коралла, похожий на белые кости пальцев. Над письменным столом две афиши: одна с гигантским роботом, сияющим на фоне лазурного неба, другая с кайдзю, шагавшим через бухту. На столе аккуратно ждали щипчики и кусачки, коробка с деталями от неоконченной модели: на литнике висела белая панель с едва заметными швами. Засохший клей стоял в пластиковом стаканчике, кисти промытые, с мягкими поседевшими волосками в банке из-под сладкой газировки. Между ними армия фигурок: пластмассовый тираннозавр с приоткрытой пастью, трицератопс, как маленький танк на коротких ногах, стегозавр с ровными пластинами, и мелкий велоцираптор. На полке настоящий аммонит, найденный случайно во время игры на побережье. Рядом стоял Годзилла, угрожающе большой по сравнению с собранной моделью звёздного корабля. Мина заметила на столе неброский серебристый плеер, пачку дисков в прозрачных кейсах, на одном наклеенная бумажка с корявым списком: треки, чуть неровный почерк, смешанные названия. Наушников не было. Они остались у Мины. В нише тансy створки были прикрыты не сильно. Но Мина увидела, как на верхней полке стоит коробка с надписью маркером «фотки». Всё было оставлено на своих местах, создавая ощущение, что в комнате по-прежнему жили. Словно сейчас дверь раскроется, и войдёт Сатору, кинет в угол рюкзак с нашивками. И вытянет Мину на энгаву, чтобы погреться на солнце и послушать музыку. Мина стояла у прохода, не решаясь выйти на середину, чтобы не потревожить этот выученный тишиной порядок. Её дыхание сбилось. В уходящем солнечном свете застыли золотые пылинки. Мину окликнули. Она вздрогнула. Медленно повернулась. Лучи заходящего солнца лились сквозь приоткрытые створки, рассыпаясь по полу золотыми пятнами. И в этом световом ореоле стоял Годжо. Не мальчишка, которого она знала и любила. Не её Сатору, а кто-то старше времени, чужой и неизбежный. Свет лёг ему на скулу, нарисовал линию носа, а взгляд внезапно помутнел: на лице появилось выражение озадаченности. — Мина… что случилось? И только тогда Мина поняла, что всё это время плачет. Слёзы текли по щекам, оставляя солёные дорожки, а она даже не почувствовала. Стояла, не в силах вымолвить ни слова, сжимая в руках пустоту. А её сердце билось так громко, что казалось, его мог услышать весь мир. Годжо смотрел на неё озадаченно. Во взгляде мелькнула тень того мальчика, которого Мина любила, смешанная с бесконечной усталостью древнего бога. — Что ты здесь делаешь? — спросил Годжо без резкости. — Я искала котёнка. Он забежал в сад. Годжо протянул вперёд руку, и на его широкой ладони, словно на островке, сидел тот самый котёнок. Ноги у Мины словно свинцом налитые. Но она смогла сделать шаг. А потом ещё один и ещё. Протянула руки и осторожно взяла котёнка, едва-едва касаясь кожи Годжо. И тут же увидела, как у него на руке выступила голубая жилка, как плечи напряглись. В воздухе стало прохладнее. — Как ты меня нашёл? — спросила Мина, нахмурившись. Она чувствовала, как глаза начали болеть от недавно пролитых слёз. А раздражение Годжо подсвечивало его изнутри неприятным холодным светом. — Увидел твой велосипед на дороге, — ответил Годжо. Повисла пауза. Он перевёл взгляд на сёдзи и обратно, дыхание стало тяжелее. Мина увидела, как Годжо едва заметно скривился от отвращения. И возненавидела его в эту секунду так остро и сильно, что это отозвалось тугой болью внизу живота. — Зря плачешь. Мине хотелось послать его. Но слова застряли в горле. Мина чувствовала себя совершенно бессильной и бесполезной сейчас. — Тебя здесь… никто не трогал? — спросил Годжо. — Нет, — резко ответила Мина. Годжо кивнул. Вязкая неприязнь к этому дому отозвалась в нём физически. Чуть жёстче сомкнулись губы, потянулась жила на шее, глаза заблестели льдом. — Провожу тебя домой, — сказал Годжо. У Мины не было сил возражать. Тем более, что присутствие Годжо гарантия: Мина беспрепятственно покинет поместье клана. У ворот было пусто — ни слуг во внутреннем дворе, ни далёких разговоров. Фурин под карнизом не звенел. Кому-то удалось выключить у сада голос. Мина покосилась в сторону Годжо. Тот был похож на человека меньше обычного. Мина поёжилась. По коже побежали ледяные мурашки. Годжо вышел первым. Придержал створку, пропуская Мину, и уже на пороге, взглядом резанув пустой сад, сказал низко: — Не ходи сюда больше. — И не собиралась, — ответила она сухо. Во рту стало солоно, как если бы морская вода попала на язык во время заплыва. Они прошли по гальке. Под ногами тихо перетекал каменный шёпот. На выходе с дорожки сосны стряхнули на Мину горсть иголок, и одна прилипла к щеке. Годжо протянул руку, чтобы убрать, но Мина дёрнулась в сторону и поспешно вытерла щёку сама. За воротами мир словно снова начал дышать и обрёл голос: цикады подтянули мелодию, море зашелестело. Город зазвучал на разные голоса в неспешном ритме. Усуцэми снова приобрёл краски после древней тяжести поместья. Годжо и Мина какое-то время молчали. Он шёл рядом, чуть впереди. Котёнок повёл носом и чихнул. А ещё Мина заметила, что он будто бы успокоился в присутствии Годжо, перестал дрожать. Живность вообще реагировала очень дружелюбно по отношению к древней твари в теле Сатору. С каждой ступенью раздражение в Годжо становилось гуще и вытекало наружу чёрным дёгтем. — Ты подумала над моим предложением? — спросил он. В солнечном свете, падавшем через ветви, плавала пыль — золотая, как крошечные рыбки. — Я не буду твоей жрицей, — сказала Мина резко. Он коротко кивнул, будто ждал именно такого ответа. Разговор накануне не изменил мнения Мины. — В храме служить не обязательно, — сказал Годжо. — Если ты примешь мою милость, получишь благословение. Станешь невестой официально. И, может, в Усуцэми станет спокойно. Не придётся завершать ритуал. Мину качнуло, будто земля под ногами стала мягкой, как прелая хвоя. Воздух вокруг наполнился ладаном, которого здесь не было. В памяти шевельнулись шесть холодных глаз. Желудок сжался, перевернулся, как рыбина в садке. Его захотелось выплюнуть, чтобы почувствовать облегчение. Котёнок, чувствительный к её состоянию, тихо мотнул мордочкой, тёплым лбом ткнулся ей в грудь. — Я не собираюсь становиться жрицей бога-дракона. И точка. Годжо остановился, и Мина тоже. Солнечный свет уходил, заставив их на секунду застрять насекомыми в янтаре. — Я серьёзно ошибся, — произнёс Годжо, глядя на неё. — Когда проклял тебя и связал наши судьбы ещё сильнее. Это уже не судьбы Амацуки Мины и Годжо Сатору. Это судьбы Амацуки Мины и бога-дракона. Мина ощутила, как липкая волна тревоги поднялась по спине. В этом пустом пространстве вечер внезапно стал страшным. — Здесь моей вины нет, — произнесла она твёрдо, с вызовом. Годжо шагнул ближе. Воздух между ними стал плотнее. — Может, тогда мне завершить ритуал? — спросил он серьёзно. — Для этого нужно возлежать, заняться любовью с невинной невестой. Этого хочешь? Мина мгновенно напряглась, словно натянутая струна, готовая к взрыву поднимающегося адреналина. Глаза её расширились. В груди засуетился страх, как тогда, в рыбацком домике на берегу моря. Мина инстинктивно отступила. Но Годжо сам отстранился, заметив её реакцию. И включил в интонацию мягкость, будто успокаивал испуганного выстрелом молодого оленя. — Я не хочу этого делать, — добавил он. — Мальчишка Сатору внутри меня не позволит причинить тебе вред. Никогда не позволял… Я и сам не хочу. Но есть вещи, которые даже боги игнорировать не могут. Это выше и больше, чем жизнь одного человека или желания и боль другого. — Да пошёл ты, — бессильно выплюнула Мина. — Но если ты затянешь с решением, — продолжал Годжо, — могут пострадать невинные. Те, кого ты любишь и кем дорожишь. К Нанами приходил Хайбара. Точнее, древняя тварь, которую я в этих краях давно не встречал. Она звала вашего друга с собой в море. Мина замерла. — Не беспокойся, — добавил Годжо. — Следующей ночью я с ней разберусь. В эту ухожу в море с Фушигуро. Нанами переночует у Сёко. А ты не покидай дом сегодня после заката. От его слов Мине легче не стало.

—✧˚.⋆ ☽ ☀ ☾ ⋆.˚✧—

В доме стояла тишина. Сквозь приоткрытые сёдзи вползал последний янтарь. Остаток заката плыл по татами длинным прямоугольником и застыл в корзине у стены, где, свернувшись калачиком, спал котёнок. Его усы подрагивали во сне, а на заплывшем глазике лежала ровная блестящая плёнка мази. Мина промыла его травяным раствором, закапала капли, подождала, пока котёнок перестанет дрожать. И только потом уложила кроху на сложенный плед в старой корзине. Теперь от неё тянуло молочным теплом. Мина сидела у низкого столика, упершись локтем в колено, и читала «Сон в красном тереме». Бумага пахла затхлой сладостью, как старая шкатулка с карамельками. Мина держала книгу бережно. Большой палец время от времени сдвигал закладку: полоску тонкого серого табачного папироса, оставленную кем-то ещё до неё. На столике остыл чай — янтарь в пиале схватился тонкой плёнкой, и запах жареного риса от сэмбэя на блюдце успел стать едва ощутимым. Моро сидела напротив, в огромном плетёном кресле. У неё были хрупкие, очень сухие пальцы с острыми косточками. В которых она держала тонкую кисэру с отполированным до жёлтого блеска мундштуком. Она медленно вбирала дым, недолго держала и выпускала в сторону окна. Дым поднимался ровной, вязкой струйкой, пах горькой травой, чуть сладко и с металлической ноткой, как мокрое железо у моря. В волосах Моро — поседевших до цвета старой бумаги — играли отблески света. Её лицо казалось высеченным из камня, но парадоксально живым. — Ты сегодня печальнее, чем обычно, — сказала Моро, не открывая глаз, и дым тонко ткнулся в сёдзи. Мина перевернула страницу. Бумага мягко зашелестела. — Всё нормально, — соврала она. Моро неприятно усмехнулась. Тихо щёлкнула трубкой, чтобы пепел легким дождём коснулся маленькой керамической чашечки-пепельницы с рыбкой на дне. — Сегодня к нам заглянет в гости кровавый бог, — произнесла она лениво, словно говорила о погоде. — Не смей просить его ни о чём. На секунду запахло свежей рыбой, будто кто-то только что провёл ножом по брюху тунца. В углу повёл ухом котёнок, не просыпаясь, и шевельнул лапкой. — Я никогда ни о чём не просила богов, — фыркнула Мина, даже не подняв глаз. — И не собираюсь. Моро рассмеялась. Не звуком, а лицом. Складки у рта углубились. Телефон на столике завибрировал коротко, настойчиво. Экран вспыхнул, и имя на нём сразу вошло в палец рыбьей костью. Звонила Сёко. Мина отложила книгу в сторону. Ответила. — Слушаю. — Нанами нигде нет, — сказала Сёко. — Он у тебя? — Нет, — тихо произнесла Мина. — Я уже всех обзвонила, даже в его ресторан наведалась. Там он не появлялся с утра. Мобильный отключён. Если он снова решил поиграть в эмо-боя… — Сёко, — вырвалось у Мины предостережением. На другом конце послышался шорох. Видимо, Сёко нервно перелистывала какие-то бумаги или что-то искала на столе. — Я даже Сэйко дёрнула. Думала, что он к бывшей пошёл, — продолжила она чуть тише, — но и у неё его нет. Я собираюсь пойти к нему домой. — Сегодня ночью нельзя, — сказала Мина. — И что? Предлагаешь его так оставить? — Предлагаю именно тебе к морю не ходить. — А кому? Тебе? Думаешь, что проклятие этого придурка сделало тебя неуязвимой? — А тебя? Сёко замолчала. Мина прикрыла глаза, на миг задержав дыхание. Потом сказала: — Я что-нибудь придумаю. Будем на связи, ладно? Не выходи на улицу одна. — И ты. Моро, не открывая глаз, чуть приподняла трубку, и дым встал столбиком. Тонким, как палочка благовоний на алтаре. — Не проси, — повторила Моро. — Ни о чём. Сёко на том конце коротко выдохнула. Она звучала уставший. — Если он вдруг тебе позвонит, сразу дай мне знать, — попросила. — И, Мина… будь осторожна. — Ты тоже. Динамик щёлкнул, экран погас. — Он уже близко, — сказала Моро просто. — И голоден. Мина знала: теперь по ночам в Усуцэми ходить опасно. Даже если твоя бабка ведьма. Но оставить друга в беде она не могла. Мина поднялась и потянулась к вешалке. Клетчатая отцовская рубашка висела там, как кусок лета из детства. Мина накинула её на плечи, засунула в карман телефон и вышла на деревянную террасу. Ночь ещё не началась. Сад держал на себе остатки золота, но в тени уже накапливалась холодная глубина. Фурин под навесом тихо звякнул, словно предупреждая. Мина шагнула к выходу из сада и увидела у каменных ступеней двоих. Юджи стоял, придерживая большой пенопластовый ящик со льдом. Оттуда тянуло свежим тунцом. Улыбка у парнишки была усталая, но искренняя. Мальчишеская, будто он только что пробежал квартал наперегонки и выиграл. Рядом «дядя» Сукуна. Он стоял чуть в стороне, убрав руки в карманы брюк. В его позе была ленивая уверенность хищника: плечи расслаблены, подбородок чуть опущен, глаза как острые лезвия. От него пахло солью, кровью, свежей рыбой и чем-то тёплым, человеческим. Загорелой кожей и потом. — Дед просил передать Моро-сан свежего тунца за какую-то услугу, — сказал Юджи, запыхавшись, и одновременно гордясь, что донёс всё сам. — Я могу занести. Мина посмотрела на Сукуну. Сукуна на неё. — Занеси, Юджи, — тихо сказала Мина, не отводя взгляд. — И… возьми у Моро то, что просил твой дед. Она сама не знала, что это. Но если старики договорились, значит, это важно. Юджи кивнул, перехватил ящик покрепче, звякнув льдом, и боком прошёл по террасе, стараясь не оставлять капель на полу. А потом исчез в дверях. Сукуна не отвёл глаз. На его губах проснулась медленная улыбка. Не добрая, не злая, как у человека, который наслаждается самим фактом встречи. Ускользающий свет лёг ему на скулу, подчеркнув тень на шее. Мине стало не по себе от того, насколько же Сукуна огромен. Она шагнула вниз, к дорожке сада. Спрыгнула легко, по-рысьи, и сорвалась почти бегом, чтобы выскочить за ворота. Он двинулся без звука. Рукой перехватил её чуть выше локтя. Его ладонь была горячей, обожгла кожу через тонкий хлопок рубахи. Ощущение силы оказалось не показным, а естественным. Мина остановилась, как будто её связали мокрым канатом. Пульс ударил в уши. — Не думай идти куда-то сегодня ночью, — сказал Сукуна негромко, но твёрдо. Мина ничего не ответила. Лишь упрямо мотнула головой. Сукуна улыбнулся криво. Наклонился так, чтобы его дыхание коснулось её виска. Вечер сползал в сад, как чёрный шёлк, цикады притихли, и фурин под навесом замолчал. Сегодня уже такое было. Мину накрыло неприятное ощущение дежавю. — Пусти, — сказала она. — Не вздумай идти к морю, — повторил Сукуна негромко. — Если не хочешь умереть страшной смертью. Мина резко дёрнулась, пытаясь вывернуть руку. Он даже не усилил хватку. Просто повернул кисть на полсантиметра. Боль была не режущей, но ощутимой. И быстро исчезнувшей. Мина выругалась сквозь зубы. — Не твоё дело, — отрезала Мина. Сукуна коснулся губами её виска. — Так сдохнет только он один, — сказал низким голосом. — А если пойдёшь и ты, вы погибнете оба. Думаю, твой ручной божок этому не обрадуется. Мина сжала челюсти. — Я не могу допустить смерти ещё одного близкого человека, — выговорила она. Большой палец Сукуны лениво скользнул по внутренней стороне её локтя. Совсем коротко. Но электрический, тёплый удар отдался в животе. — Тогда попроси меня его спасти, — сказал Сукуна. — Просто скажи: «помоги». Слова Моро взвились в голове огнём: не смей просить его ни о чём. У Мины свело пальцы. Появилось острое желание ударить Сукуну по руке или в пах, лишь бы избавиться от этого контакта. Мина снова дёрнулась. Хватка стала плотнее, но не болезненнее. — Попросишь, и я спасу твоего друга, — повторил древний бог. — Нет, — сказала Мина. Уголок рта Сукуны едва заметно приподнялся. — Попроси. Её пульс под его пальцами взбесился подобно дикой лошади. Мина представила Нанами у моря. Горло сжал спазм, будто кто-то схватил его огромной рукой. — Я не собираюсь идти с тобой ни на какие сделки, — сказала Мина сдавленно. — Тогда он умрёт, и виновата в этом будешь ты. Потому что просто не попросила о помощи меня, женщина. Жестокая и гордая. Ты не думала, что являешься главным источником проблем для любимых людей, — сказал Сукуна, прихватив губами ушную раковину Мины. — Попроси меня, и это изменится. Нанами останется в живых. Одно слово, Мина. Лишь одно.