Глава 4

Жаркий полдень в Усэцуми ложился на плечи тяжёлым покрывалом. Воздух был густым и тягучим, словно тёплый мёд, в котором застывали звуки. Солнце било в крыши домов, и от них тянуло сухим, пыльным теплом. Узкие улочки, выложенные светлым камнем, пустовали: взрослые прятались в тени, а дети улизнули поближе к воде, где было немного прохладнее. С энгавы дома доносился тихий звон колокольчиков фурин. Их развесили под навесом, чтобы ветер приносил прохладу и отгонял злых духов. Фурин играли маленькие хрустальные мелодии, и в этом звоне слышался голос лета: ожидание тайфуна, сладкий запах арбуза, звонкие голоса, доносящиеся с рынка и далёкого пирса. На подоконниках стояли стеклянные банки с маринованными сливами умэбоси, а где-то у входа в дом, на бамбуковом коврике, сохли свежевыловленные водоросли. Внутри прохладно. Татами приятно холодило босые ступни. Из кухни тянуло слабым ароматом зелёного чая и мисо, а на столе в глубине комнаты стояла тарелка с нарезанным арбузом. Сочным, как сама жизнь. За окном лениво размахивали ветками сосны, и там, где их иголки цеплялись за солнечные лучи, рождались крошечные радуги. Где-то вдалеке раздавался крик чайки, а на горизонте, чуть дрожа в мареве, голубела полоса моря. В такие полудни казалось, что время остановилось. Всё вокруг дышало неспешно и глубоко. Даже ползущая по стене ящерица двигалась с ленивым достоинством. И только фурин, звенящие под лёгким морским ветром, напоминали: лето, каким бы вязким оно ни было, когда-нибудь закончится. Море внизу переливалось серебром, а чайки лениво кружили над крышами. Здесь всё было слишком ярко, слишком живо, будто кто-то нарочно выкрутил краски до предела, чтобы не осталось ни тени боли. Щёлк. Годжо сидел на деревянной террасе. Моргнул сонно. На его коленях спокойно лежала Мина. Она позволяла ему трогать белые волосы, разглядывать их в солнечных лучах, касаться их кончиков. Так, будто это было самым естественным на свете. Годжо не сразу понял, что это наваждение и кому она принадлежит: богу-дракону, который так жаждет прикоснуться, или тому мальчишке, что когда-то смеялся вместе с Миной над шалостью, устроенной против ворчуна Дзёго. Годжо подумал, что в реальности Мина ведь не подпускала его. Реальности? А это тогда что? Годжо вновь посмотрел на дремлющую у него на коленях Мину. Она правда не подпускала к себе бога, а только Сатору, когда он ещё был собой. Но сейчас она была рядом, тёплая, живая. Мина лежала у него на коленях, как будто это было самым естественным положением на свете. Её голова покоилась на его бедре, а белые волосы мягкими волнами спадали на широкую ладонь. И Годжо ловил себя на том, что невольно перебирает их пальцами, боясь забыть шелковистую тяжесть. Запах Мины особенный. Так пахнет жасмин после дождя с примесью индийской сирени. Годжо знал запах этих благовоний ещё с детства. Он вдыхал его, словно аромат мог заполнить пустоту внутри, сделать Мину своей, хоть на мгновение. Кожа Мины — даже сквозь лёгкую летнюю ткань — казалась прохладной, гладкой, почти прозрачной. На ней лежал солнечный свет, и там, где пальцы Годжо касались открытого запястья, чувствовалось дрожание жизни, как у пойманной в ладонь бабочки. Годжо смотрел на её тонкую шею, на ресницы, которые чуть дрожали во сне, на линию скулы, освещённой золотым светом. Он знал: в реальности она не подпустила бы его так близко, не позволила бы этому прикосновению случиться. Но здесь, в этом странном, вязком наваждении, её доверие было абсолютным. Ладонь Годжо легла на её затылок. Не властно, а бережно, благоговейно даже. Не желание обладать, не жадность. Скорее, священный трепет перед чем-то утраченным и невозможным. Он чувствовал, как его собственное сердце — то ли человеческое, то ли божественное — предательски сжимается. В этом прикосновении, в этом доверии было всё, чего ему не хватало: прошлое, которого не вернуть, и любовь, которой он не достоин. Годжо казалось, что если он сейчас пошевелится или скажет хоть слово, всё исчезнет. И останется только одиночество, только неутолённая жажда, только память о том, как когда-то Мина лежала у него на коленях, а лето было бесконечным. Щёлк. Гето отворил калитку, появился, будто дитя леса из сосновой чащи. Годжо замер, впившись взглядом в лучшего друга. Гето живой, взрослый, немного небрежный в движениях. На губах чуть ироничная улыбка. В руках пакет с арбузом. Он бросил короткий взгляд на Годжо. И в этом взгляде было что-то до боли знакомое, как в старых фотографиях, сделанных Хаибарой ещё на катушечную плёнку. Быть не может. Годжо смотрел на Гето с лёгким недоумением, не смея пошевелиться — вдруг всё исчезнет. Гето усмехнулся. — Чего пялишься? Будто призрака увидел. Годжо не сразу понял, что происходит. В груди что-то сжалось до остроты. Щемяще, как в первых снах после потери, когда память ещё не научилась быть осторожной. Сердце на миг перестало биться, захлебнулось от неожиданности. Сугуру здесь, жив, дышит тем же морским воздухом, он может вот так просто подойти и сказать: — Ты чего такой серьёзный, Сатору? Вместо ответа волна нежности, такой сильной, что от неё хотелось заплакать. Это были те чувства, которые Годжо не успел досказать, не успел отдать. Не успел прожить. Чувства эти жили теперь в каждом движении Гето, в его смехе, в его голосе, в лёгком щурящемся взгляде. Всё это подарок, не положенный никому. И потому особенно ценный, особенно страшный. Щёлк. За нежностью сразу тоска, прорастающая ледяным корнем где-то под сердцем. Годжо знал: это неправда. Сон. Мираж. То, чего никогда больше не будет. И оттого боль становилась острее, почти нестерпимой. — Утахимэ и Сёко уже ждут нас отпраздновать их переезд и отблагодарить за помощь с ремонтом, так что буди эту соню, и пошли, — сказал Гето, кивнув на Мину, — Нанами с Хайбарой чуть задержатся, но обещали принести холодных напитков. — Как… — вырвалось у Годжо невольно. Он удивлялся до дрожи: как возможно, что Гето стоит здесь, улыбается, живёт? Как возможно, что их юность не кончилась кровью и одиночеством? Как возможно, что этот летний день не разрушен трагедией. Неужели всё, как в сказке, где никто не умирает? В этом миге он хотел обнять Гето, сказать ему всё, что не сказал при жизни, но не мог — потому что знал, что стоит пошевелиться, сказать что-то, сделать шаг, и всё исчезнет. Останется только пустота, только память, только это щемящее чувство: «Если бы ты был жив…» Годжо чувствовал, как в груди поднимается волна странной нежности и тоски: ведь в этом мире Гето жив, Хайбара смеётся рядом с Нанами, Сёко держит Утахимэ за руку, а Мина доверяет ему, как прежде. Мина рядом, стоит лишь протянуть руку, и она прильнёт нежной щекой и посмотрит с мягкой улыбкой. Но где-то на самом дне тоскливо-нежной тишины росла тревога. Это месть памяти или попытка тела — чёртового мальчишки — вырваться из плена бога. Щёлк. Кому принадлежит эта мечта? Жаждущему божеству. Или тому, кто когда-то был просто Сатору. Хотя пацан никогда не был просто. — Ты деромово играешь в го, бог. Знал? Антураж сменился. Летний свет растворился, оставив лишь прохладу и полумрак. Теперь вокруг огромный зал старого поместья или храма. Потемневшее дерево стен и балок хранило запах времени, морской влаги и благовоний, а сквозь раскрытые створки в зал проникал тусклый, призрачный свет. Деревья в саду росли густо, возвышаясь тёмными нефритовыми кронами. В центре раздвинутых перегородок, сидели двое. Один — человек, красивый, чуть насмешливый юноша лет девятнадцати, с ленивой улыбкой. Его белая рубашка чуть небрежно выпущена из-под пояса, а белоснежные волосы падали на лоб так же небрежно, как это когда-то раздражало учителей. «Подстригитесь немедленно» «Вы же из такой семьи, а ходите, как уличный мальчишка» Напротив — существо, явно не принадлежащее этому миру. Оно было выше обычного человека, худое, с длинными конечностями, паучьими руками, пальцы — тонкие, с загнутыми когтями. Кожа его поблёскивала перламутровыми чешуйками. Позвоночник выделялся резкими дугами под хакама цвета ночи. Распахнутого и не скрывавшего выпирающие рёбра и впалый живот. Длинные белые волосы спадали на плечи, скрывая часть лица. Глаза скрыты под бинтами, на которых темнели свежие кровоподтеки. Следы вечной боли, которую не унять. На полу между ними доска го, чёрные и белые камни рассыпаны, как звёзды в тёмном небе. Каждый ход, как удар сердца, как попытка перехватить контроль над судьбой. Щёлк. — Ты, кажется, снова жульничаешь, — лениво тянет Сатору, склонившись над доской. — Или у вас, у древних чудовищ, так принято? Бог-дракон хмыкает. Это не он сейчас утащил пацана в иллюзию, что когда-нибудь сведёт их обоих с ума. Сатору играл отчаянно, ставя на кон многое, даже собственный разум, лишь бы бог-дракон остался не у дел. Божество ответило голосом, в котором слышались эхо глубин и шелест волн. И что-то почти человеческое, утомлённое ироничной усталостью: — Ты слишком легкомыслен, мальчик. Даже здесь, внутри себя, ты всё пытаешься бороться. Думаешь, если будешь достаточно упрям, я уйду? — Ну, хотя бы попробую, — усмехается Сатору, делая ход, — Вдруг ты окажешься сентиментальным. У тебя, кстати, бинты промокли. Может, сменишь? — Забавно. Ты смеёшься, но каждый твой ход — отчаянная попытка удержаться на поверхности, — дракон двигает белый камень, когти царапают доску. — Тебе не победить меня, Сатору. Я часть тебя теперь. Не забывай. На мгновение их взгляды встречаются. Один слеп, но видит больше, чем любой человек, другой слишком молод, чтобы сдаться, слишком упрям. В самом дальнем углу, где свет не достаёт, дремлет ещё одна фигура, привалившись спиной к стене. Юноша, беловолосый, с чертами лица Годжо Сатору, будто отражение в мутной воде. Призрак неслучившейся жизни. Он почти сливается с тенью, дыхание его ровно, а руки сложены на коленях. Никто из играющих не смотрел на него. Снова воцарилась тишина. Только щёлканье камней го да отдалённый крик чайки с берега напоминали: где-то там, за пределами этой клетки, ещё существует лето, и боль, и надежда. Доска го лежала между ними полем древней битвы. На гладкой светлой поверхности черные и белые камни выстраивались в хитросплетения. Островки, окружённые врагами, линии обороны и ловушки. Кто первый займёт территорию врага, тот победил. В некоторых местах белые камни уже почти сомкнули кольцо, но чёрные прорывались клином, оставляя надежду на спасение. Игра была долгой, затяжной. Борьба за тело и сознание. Сатору лениво крутанул чёрный камень между пальцами, потом положил его на доску, перекрыв ход противника. Усмехнулся, не глядя на своего визави: — Знаешь, говорят, что в го побеждает не тот, кто первым захватит центр, а тот, кто умеет ждать. Ты, наверное, большой мастер терпения, а, старик? Бог-дракон медленно повёл когтем вдоль доски, словно чувствуя структуру игры не глазами, а кончиками пальцев. Его голос был глубок, как эхо в морской пещере: — Терпение — удел тех, кто не может изменить судьбу. Ты же, Сатору, отчаянно цепляешься за каждую уловку. Сатору наклонился вперёд, опираясь локтями о доску, глаза его блестели. В них было всё: и упрямство, и мальчишеская дерзость. — Может, я не хочу быть ни твоим сосудом, ни игрушкой. Может, я вообще предпочту проиграть, лишь бы ты не победил. — Интересная мысль. Тогда Мина точно расстроится. Сатору дёрнулся. Невольно скривил тонкие губы. Дракон чуть склонил голову и тихо рассмеялся. Бинты на его глазах потемнели, словно изнутри их вновь пропитала свежая кровь. — Мина сильная. И она поймёт. — Ты — странный человек. Другие молили бы о милости, искали бы спасения. Ты же либо дерзишь, либо смеёшься мне в лицо, даже когда тонешь. Сатору хмыкнул, делая очередной ход, перекрывая одну из белых цепей: — Знаешь, в чём разница между нами? Ты — вечность, которую может разрушить утерянная наша с Миной юность. Я — человек, который не уступит ублюдочному старику. Ты боишься одиночества, а я боюсь потерять себя. Вот и вся наша философия. Дракон провёл когтем по столу, чуть царапая дерево: — Ты думаешь, что твоя любовь, твоё желание не принимать судьбу помогут одержать верх надо мной? Ты ошибаешься, мальчик. Всё, что ты любишь — твоя слабость. Всё, что ты помнишь — твоя цепь. Сатору усмехнулся, глядя на доску: — А ты попробуй хоть раз полюбить что-то или кого-то по-настоящему. Может, поймёшь, почему я до сих пор сражаюсь, даже если шансов нет. А… стоп… Мину ты ведь желаешь, как человек. Сатору улыбнулся так гадко, как только мог. — Это твои человеческие желания, не мои. — Кто-то не выпил божественного успокоительного утром, — усмехнулся Сатору. — Чего так бесишься, если это просто жалкое человеческое? Дракон тихо произнёс, кладя белый камень в самый центр: — Даже любовь — это всего лишь другая форма жажды власти. Ты хочешь, чтобы тебя не забыли. Я хочу, чтобы меня боялись и почитали. Чтобы я смог защитить эти земли. Ты сам знаешь, какое зло таится под городом. На доске возникла новая конфигурация. Ни одна из сторон не могла полностью окружить другую. Игра продолжалась, как и их вечная борьба. Без победы, без конца. Но вот Сатору опустил чёрный камень. Щёлк. И что-то неуловимо изменилось. Годжо проснулся резко, как будто его выдернули из сна за волосы. Его рука, белая и холодная, взметнулась молнией вбок. В следующее мгновение влажный, вязкий хруст, как если бы ломали костлявую рыбу пополам. Голова твари отлетела. И из шеи фонтаном хлынула кровь. Густая, тёмно-красная, с комками слизи и кусками внутренностей, похожими на вывернутые кишки кальмара. Кровь с отвратительным запахом тухлой рыбы и морской гнили забрызгала лицо Годжо, алыми каплями легла на его белые волосы, стекая по шее, мгновенно впиталась в ткань одежды. Годжо даже не посмотрел на тварь, которую только что убил. Она подкралась во сне, наивно полагая, что полакомится свежей плотью. Старая лодка, в которой он обычно спал, стояла на берегу. Ночной воздух был густ, как кровь. Над головой раскинулось звёздное небо. Огромное, бездонное. Таким его можно увидеть только у моря, вдали от городских огней. Звёзды яркие, рассыпанные по чёрному бархату тысячами осколков льда. Они мерцали, отражались в чёрной воде. Шелестели волны, шуршали камушки. И этот шелест был похож на дыхание древнего зверя. К лодке подползала ещё одна точно такая же тварь. Её тело покрывала чешуя, слизь и рваные куски гнилой плоти. Когти скребли по доскам лодки, оставляя на них отвратительные борозды, а из пасти — огромной, как прорубь во льду, — сочилась липкая, буро-зелёная слюна, смешанная с остатками разлагающихся водорослей. Глаза твари пусты, как ракушки, выброшенные на берег после шторма. Каждое движение её внутренностей — длинных, склизких, извивающихся — сопровождалось звонким чавканьем. Казалось, чудовище пожирало само себя. Вдруг тварь остановилась, задрожала в воздухе и лопнула. Годжо без всякого выражения вытер слизь и кровь с лица. Море не осталось равнодушным к разгорающейся внутри своего хозяина ледяной ярости. На тварей, на проклятый сон, на зарвавшегося мальчишку, на себя. А на себя — это на кого? Годжо не знал, уже давно не знал, когда просыпался ото сна, то переставал быть и Годжо Сатору, и Шестиглазым богом-драконом. Всё смешалось. Всё. Волны, до этого тихие, вдруг зашептали. Вода взболталась. И на поверхности всплыли пузыри. Кровь твари потекла по доскам, смешалась с песком, а волны лениво облизывали края лодки, унося в темноту куски плоти, клочья слизистой кожи, фрагменты внутренностей. Морские крабы выбрались из-под камней, привлечённые запахом. Они начали жадно рвать остатки чудовища, хрустя панцирями. А чайки, почувствовав добычу, закричали где-то над волнами, разрывая ночную тишину. Всё вокруг было чужим. Годжо встал в лодке. Посмотрел вдаль холодным пустым взглядом, на дне которого обретала силу та самая ярость. Звёзды сияли над головой. А внизу, в мире плоти и крови, жизнь продолжалась. Такой, какой её создали боги и чудовища.

—✧˚.⋆ ☽ ☀ ☾ ⋆.˚✧—

На рыбном рынке утро начиналось с шума, запаха свежей рыбы, мокрого дерева и криков продавцов. Воздух был насыщен солью, сыростью и только-только проснувшимся летним солнцем. Между рядами, где на прилавках лежали сверкающие рыбы, устрицы, моллюски и морские ежи, по полу уже растекались лужи воды, а в углах сновали кошки, выискивая обрезки. Рыбный рынок — это организм, живущей собственной жизнью. Рты здесь не умолкали ни на минуту: обсуждали улов, цены, сплетни, последние новости о шторме и о том, кто из молодых ещё не вышел замуж. На прилавках в ящиках лежали серебристые сардины, жёлтые полосатики и огромные куски тунца, рядом в кадках плавали живые гребешки, а мальчишки-ученики местных мастеров таскали корзины с рыбой, обливая полы водой и скользя, как тюлени. Крики торговцев, звон ножей, плеск воды смешивались с криками чаек. Те кружили над головой, выжидая, когда кто-нибудь из рыбаков бросит им рыбью голову или потроха. Где-то на заднем плане радио играло старую эстрадную песню. Шумел утренним ток-шоу старенький телевизор. У самого входа в рынок кто-то жарил на углях кальмаров. Запах жгучего соевого соуса и дыма перебивал даже морскую свежесть. Всё было живым, настоящим, трещащим от переизбытка эмоций и жизни. Годжо стоял в стороне, сливаясь с тенью, но взгляд его был прикован к Мине. Он видел, как её белые волосы переливаются на солнце, как она, упрямо сдвинув брови, спорит со старшей ама. И в этом споре была вся её суть: гордость, сила, красота, которую он так отчаянно хотел защитить… или хотя бы сохранить в памяти. Годжо стоял чуть поодаль, прячась за колонной склада. Мина не замечала его, увлечённая разговором. Ей не нравилось, что на этот раз жемчуг выловили дорогой, а платить им собираются меньше. В своей тихой злости и желании добиться справедливости, Мина была не просто красива — она была ослепительна в этом утреннем свете. Где-то рядом, у корзины с мелкой рыбой, старый рыбак, щурясь, скабрезно заметил: — Я б с удовольствием посмотрел на молоденькую Амацуки в белом, мокром хлопковом наряде ама — как в те времена, когда все ныряльщицы были юны и смелы. Такие формы у молодой кобылицы… Он не успел договорить: ведро с рыбой, водой и склизкими остатками вдруг вырвалось у него из рук и с плеском хлынуло прямо ему в лицо. Рыба забила по щекам, вода стекла за ворот, а слизь размазалась по одежде и волосам. Рынок взорвался смехом, а сам рыбак, мокрый и униженный, только бормотал проклятия. Годжо ухмыльнулся уголком губ, хотя в глубине души его первой мыслью было нечто куда более кровожадное: вырвать глаза, сломать кадык, чтобы этот старик больше никогда не смотрел и не говорил про Мину гадости. Но нельзя. Он ограничится проклятием, чтобы этого рыбака покинула удача в море. А там пусть живёт, как сам знает. По спине пробежала дрожь. В воздухе запахло густой кровью. — Не смей подкрадываться, мясник. — Не стоит мне указывать, Шестиглазый. К нему со спины подошёл Сукуна. Вальяжный огромный кот. Опасный, с той ленивой грацией, которая свойственна только хищнику, знающему собственную силу от и до. Он остановился рядом. — Ты слишком мягок, — негромко произнёс Сукуна, — Я бы вырвал ему язык за такие слова. Годжо не обернулся, но в голосе его прозвучала ледяная ирония: — Ты бы целиком сожрал его, мясник. Не всё решается грубой силой. Сукуна усмехнулся, его губы тронула хищная улыбка: — Да, ты-то у нас точно сторонник дипломатических методов. Не помнишь, как мы с тобой пировали? — До того, как я вырвал тебе глаза за предательство или после? — усмехнулся Годжо. Сукуна не изменился в лице. Но сказанное Годжо ему очень не понравилось. Алые глаза скользнули по Мине. Паутина вновь начала плестись умелым пауком. — Не думал, что бог-дракон окажется таким жалким. Ты ведь не завершил ритуал, верно? Поэтому медленно сходишь с ума из-за того, что не можешь стать истинным собой. Теряешь силы. — А ты сходишь с ума почему? Дай-ка подумать… Ах, да. Настолько жалок, что лишился всех своих последователей, кроме семьи Итадори, в которой никто не родил тебе новый сосуд. А старый ты уже износил. Бедняжка, — сказал Годжо. — Что с тобой, ящерица безногая? — прищурился Сукуна, скрестив руки на груди. — Раньше ты трепался куда изящнее или вообще молчал. Хм, интересно. Годжо не удостоил его ответом. Снова посмотрел на Мину. Сукуна заговорил опять: — Если на чистоту, меня действительно поражает твоя нынешняя слабость. Взять и не завершить ритуал. Ты не возлёг с невестой, не соединился с ней по-настоящему. Вот почему теперь не хозяин в собственном теле. Он сдержанно улыбнулся, но в этой улыбке было что-то опасное, как у акулы, что кружит под лодкой. Не получив ответа от Годжо, Сукуна продолжил: — Мина чиста во всех смыслах, даже удивительно, как её не развратил Токио. Странно, что ты, такой всесильный, не смог сделать того, что делают даже самые жалкие духи. Или боишься? Годжо хмыкнул, но его глаза потемнели: — Не тебе судить о чистоте. Ты бы сожрал её не раздумывая, если бы мог. — У меня просто хватило бы смелости завершить ритуал. — Нет, ты просто жадное до плоти подобие бога. — Осторожнее, Шестиглазый. Тебя я трогать не буду, а вот эту женщину, — Сукуна хмыкнул, вспоминая вкус чужой крови. — Из-за твоего проклятия она вдвойне слаще и для богов, и для демонов. Ты и сам знаешь. Годжо так и не повернулся, но в его взгляде сверкнул холод: — Ты всю свою силу тратил и тратишь только на разрушение. Сукуна рассмеялся коротко, сухо: — А ты на пустые обещания и сдержанность. Пойми, для нас ритуалы не просто жалкий инструмент управления смертными. Это наша жизнь. Только когда ты возьмёшь её, как мужчина берёт женщину, как бог берёт жрицу, ты вновь станешь полноправным защитником этой земли. Плоть к плоти, кровь к крови. Только так ты сможешь стать настоящим богом и перестать быть пленником. — Не желаю ничего слышать от того, кто скоро станет безымянным богом и перестанет принадлежать себе, а лишь жалкой, всепоглощающей темноте хаоса. Годжо, наконец, повернулся у Сукуне. Глаза его горели алым. Лицо, обычно застывшее в маске надменности и презрения источало превосходство. Но внутри Сукуны рвалась и металась бешеная адская псина. Бог-людоед тоже сходил с ума, потихоньку переставая быть собой. — Какая удивительно белая кожа, — Сукуна оглядел лицо Годжо. — Словно оживший белый свет. Когда-то мне нравилось оставлять на такой кровавые следы. Когда я завладею этим сосудом, то сожру мальчишку внутри тебя, как бы он не сопротивлялся. Доведу ритуал до конца, а потом вырву твои уродливые небесные глаза и нанижу на нить, как украшение. — Ты сойдёшь с ума раньше, чем прикоснёшься к этому телу или к ней, — сказал Годжо. Сукуна медленно провёл языком по верхней губе, будто слизывая вкус ещё не состоявшейся трапезы, но взгляд мгновенно стал острым, злым: — Пока ты её бережёшь, твои земли и твой народ страдает, безногая ящерица. Вы оба — и ты, и твоя невеста — лишили эту землю защиты. Из-за вас наружу лезут твари, которых бог должен был сдерживать. Это куда более низко, чем стать безымянным богом. — Не твоя забота, — холодно произнёс Годжо. — Скоро станет моей, если не решишься что-то с этим сделать. Сукуна вновь стал прежним собой. Легкая игривость дикого кота, надменное презрение ко всем формам жизни, которые могут стать потенциальным обедом или ужином. — Мне нравится охотиться на местных тварей, но это быстро наскучит. И я решу охотиться на людишек. Годжо сжал кулаки, но не ответил. В этот момент на рынке стало тише. Даже чайки замолкли, почувствовав напряжение между двумя древними силами, скрывающимися под человеческой оболочкой. Мина, не подозревая о происходящем, продолжала спорить, её голос звенел, как серебряный колокольчик, а свет играл в её волосах. И только Годжо знал, как близко сейчас от неё тьма и кровь, голод и разрушение — и как тонка та грань, что отделяла любовь от гибели. Сукуна хмыкнул, отступая, но его глаза сверкнули — ало, жадно. С тем самым голодом, который не знает различий между жертвой и избранником. Он растворился в толпе, оставив за собой ощущение липкой угрозы, как после прикосновения ядовитой медузы.

—✧˚.⋆ ☽ ☀ ☾ ⋆.˚✧—

Жаркий вечер медленно опускался на Усэцуми, но здесь, на склоне, где дома уже почти терялись в тени соснового леса, всё казалось тише. Сама жизнь замедлялась, растворяясь в золотой дымке заката. Мина сидела в кресле-качалке на деревянной трассе, положив на колени раскрытый том «Мусаси» Эйдзи Ёсикавы. Страницы чуть колыхались от лёгкого ветерка. Вокруг царила тишина. Все звуки городка — крики детей, звон посуды, плеск воды — были где-то далеко, на самом дне вечернего воздуха. В саду, где мхи переплетались с корнями старых сосен, а цветы распространяли сладкий аромат, лениво гуляли кошки — пятеро пушистых своенравных хозяинов жизни. Они не спешили: один замер у каменной дорожки, наблюдая, как стрекоза зависла над маленьким прудом; вторая осторожно ступала по зелёному ковру, пытаясь поймать тень; третий устроился на тёплом камне и смотрел на лес, где вечерняя тьма уже начинала сгущаться. Двое других свернулись клубочками, прижимаясь друг к другу на нагретой солнцем дорожке. С энгава открывался вид на тропинки, ведущие вниз к городку, и вверх — вглубь соснового леса, где воздух становился плотнее, прохладнее, а запахи древнее. Наверняка там до сих пор живут духи, которых помнят только старики. Солнце медленно опускалось за вершины сосен, окрашивая небо в медные и сливовые оттенки, а на горизонте море светилось отражённым светом. В этом вечернем уединении, на границе города и леса, жизнь была замедленной, наполненной тёплым светом, тишиной и ощущением защищённости. Здесь, вдали от суеты, даже самые страшные тревоги казались не такими важными, а прошлое чуть менее болезненным. Стеклянные колокольчики перестали говорить голосом ветра. Вокруг лампочки летала стайка привлечённых светом мотыльков. Мина сидела в кресле с раскрытой книгой на коленях. И не видела, как высоко в небе за луной летит серебряная лента. Извиваясь всем телом. Сверкая серебряной чешуёй. В траве запели цикады да сверчки. Мину начало клонить в сон как раз, когда автор книги задался вопросом, что вершит судьбы человеческие: некое невидимое существо, называющее себя богом, или закон, написанный человеком. Тогда почему в этом приморском городке его будто бы нет? Жизнь застыла здесь. Замерла. Покрылась от макушки до пят мхом и мистическим спокойствием. Она клюнула носом. Не желала просыпаться. И не сразу услышала, как замолчали цикады и сверчки. Книга упала с колен. Прогнала сон. Мина резко открыла глаза. Крик застыл в её глотке. Забил дыхательные пути. Перед ней, присев на корточки, сидел Годжо Сатору. Голубые глаза со спрятанным внутри морем смотрели внимательно. — Ты напугал меня, — сказала Мина, вцепившись в подлокотники кресла. Сегодня он выглядел иначе. Другой. И не из-за одежды. Чёрная футболка обтягивала широкие грудную клетку и плечи, а на ногах длинные рыбачьи штаны со множеством карманов. На руку он надел старые часы Сатору и кожаный браслет. Шею обвивал шнурок с висевшим на нём акульим зубом. — Я знаю, — он поднял книгу, посмотрел на страницы. — Ну и нудятина. Сморщил нос. Получилось ребячески. Что-то точно не так. Мина не понимала, что именно. Она до сих пор чувствовала древнюю тяжёлую ауру. Но что-то неуловимо изменилось. — Зачем ты здесь? — Тебя увидеть. — И как? Увидел? Прозвучало резче, чем хотелось. Годжо усмехнулся. Ещё раз посмотрел на книгу. И отложил её в сторону. — Опять читаешь бред про непокорных судьбе смертных. — Иди к чёрту. Она снова резка. Но сейчас совершенно об этом не жалела. Годжо усмехнулся. — Мина, я просто хотел тебя увидеть. И ещё поговорить. Не хотел ждать завтрашнего выхода в море. Там бы нам не дали. — О чём? — Мина нахмурилась. — О том, что ты в принципе и так знаешь. Личность Годжо Сатору оказалась сильнее, чем у предыдущих вместилищ. Гораздо-гораздо сильнее, — серьёзно сказал Годжо, глядя Мине прямо в глаза. — Поэтому сейчас ты видишь перед собой ни того, ни другого. И в этом проблема. — Какая? — прямо спросила Мина, не желая ходить вокруг да около. Годжо потёр шею рукой и сел прямо на пол энгавы, вытянув длиннющие ноги. — Тьма вокруг сгущается. И я ничего с этим не могу поделать. — Ты ведь бог. — Мой сосуд так не считает. Из-за него, как и из-за тебя, я теряю свои силы. И противостоять тьме вокруг становится всё сложнее. — Сейчас ты скажешь, что твоему храму нужна жрица. Или что ты должен мной пообедать, чтобы восстановить баланс сил, — зло усмехнулась Мина. Годжо покосился на неё. И у Мины по коже побежали мурашки. Но потом он хмыкнул. Так хмыкал Сатору. — Ох, если бы, — рассмеялся он невесело. — Всё гораздо хуже, Мина. Ни то, ни другое сейчас уже не решит проблемы. Даже если я завершу ритуал. — Какой ритуал? — тихо спросила Мина. Годжо проигнорировал вопрос, сказав: — Годжо Сатору должен был стать сильнейшим моим сосудом, но вместо этого стал тюрьмой. — Мне тебя пожалеть? — не удержалась Мина от шпильки. — Если хочешь. Его же ты жалеешь. — Его я лю... — Мина осеклась на полуслове, решив, что эти слова предназначались её Сатору, а не этому то ли богу, то ли человеку. Годжо протянул руку и осторожно взял её ступню. Мина не дёрнулась лишь потому, что вспомнила, как однажды, когда она сбегала из школы и лезла через забор, с её ног слетели ботинки. И Сатору, увидевший это, подставил под её ступни ладони. Напугал её тогда. И звонко смеялся, поймав оступившуюся из-за этого испуга Мину. От него пахло солнцем и хлопком школьной рубашки. — Ты в один момент говоришь о вас, как о едином целом, в другой — будто вы ненавидите друг друга, максимально разные личности. Что правда? — тихо спросила Мина. — Я и сам уже не знаю, — Годжо пожал плечами. — Мне нужна помощь. Могут пострадать близкие тебе люди.

—✧˚.⋆ ☽ ☀ ☾ ⋆.˚✧—

Дом Нанами стоял прямо у кромки моря, но был отгорожен от суеты городка. Здесь всегда царила особая тишина, наполненная лёгкой горечью кофе. Нанами пил его, обдумывая новые позиции в меню для ресторана. Панорамные окна выходили прямо на берег. И ночное море лежало, как тёмное зеркало, отражая бесконечное звёздное небо. Эти звёзды были огромными, близкими, могли заглянуть прямо в комнату, коснуться плеча. Мэронпан, его верный пес, спал у ног, свернувшись клубком на мягком пледе. Время шло медленно. Нанами снял очки. Откинулся на спинку стула, запрокинув голову. Трудоголизм его погубит. А что делать, если это единственный способ не думать, не возвращаться туда, где было слишком хорошо, а теперь только больно. Вдруг Мэронпан заволновался. Его шерсть вспыхнула в лунном свете, он поднял голову, всмотрелся в тёмное стекло и залаял. Сначала тихо, потом всё громче, чувствуя что-то, что человек не мог уловить. Нанами прислушался. Из-за шума волн ему сначала показалось, что это просто ветер, но потом он ясно услышал голос, доносившийся с моря. Родной, знакомый, наполненный тоской и нежностью. — Нанами! — звал Хайбара, его голос был далёким, но отчётливым. — Нанами, я хочу к тебе… Я скучаю по нашим беззаботным денькам. Помоги. Помоги мне до тебя добраться. Нанами бросило в холод, потом в жар. Он встряхнул головой, прогоняя наваждение, но зов повторился. Нанами медленно встал и тихо подошёл к панорамному окну. Сердце его заколотилось, а в ушах зазвенело от волнения. За стеклом, в ночной дымке над водой, он увидел силуэт. Хайбара стоял на самом краю воды, будто только что вышел из морской пены, и смотрел на дом, на свет в окне, на Нанами. На нём школьная форма. Ночную тишину пронзил леденящий душу вой. Мэронпан завыл протяжно, надрывно. Нанами стоял у окна, сжав в руках ручку до хруста. Ад вышел из моря на эту грешную землю вместе с голосами мертвецов. Но голос Хайбары проникал в самое сердце, стремясь затмить рациональный, часто холодный разум Нанами. Он не отрывал взгляда от призрачного силуэта. А звёзды над морем сияли ярче, сами просили вернуть ту беззаботную юность, в которую звал Хайбара. Нанами потянулся к ручке окна.