Часть 7

Мы проговорили с Элиз еще несколько минут, но я видела, как силы покидают ее. Оставив ее в тишине палаты, где сам воздух, казалось, был пропитан необходимостью исцеляющего сна, я вышла на улицу.  Вечерний воздух, по-осеннему колкий и свежий, тут же коснулся моего лица, словно пытаясь бережно стереть липкую усталость этого дня, который по всем меркам был просто ужасен. Внутри росло тягучее чувство, что жизнь снова катится вниз, неумолимо ускоряясь к какой-то невидимой точке невозврата. А может, я просто мастерски выдумываю себе драму? Вдруг всё, что я видела в его глазах, было лишь игрой моего воображения, и на самом деле я Джину совершенно не нужна? Я резко мотнула головой, отгоняя эти ядовитые мысли. Нет, сдаться сейчас, на полпути, было бы слишком легко. Есть вещи страшнее боли или одиночества, и самая жуткая из них — это предательство собственного «я». Изменить своим принципам и чувствам я не смогу, даже если впереди я потерплю неудачу. Найти его? Я обязана хотя бы попытаться. Вот только ирония судьбы заключалась в том, что я понятия не имею, как это сделать. Как я поняла, то нужно опять перенестись в прошлое. Сам Джину явно не спешит объявляться. Тишина с его стороны чертовски оглушительная. Ни звонка, ни короткого сообщения, ни попытки хотя бы сухо извиниться за всё, что произошло... Но ничего. Кажется, я знаю где его искать.  Я горько усмехнулась своим мыслям. Видимо, это какая-то врожденная мужская суперсила: сначала сплести из красивых слов тончайшее кружево надежд, заставив тебя поверить в невозможное, а в следующий миг просто исчезнуть, оставив тебя одну среди руин этой иллюзии. Очень удобно, Джину.  Вернувшись домой, я примерила маску спокойствия и скормила сестре Элиз заранее заготовленную ложь. Та, к моему облегчению, не почуяла подвоха и не стала засыпать меня вопросами. Это было настоящим спасением: меньше всего на свете мне сейчас хотелось участвовать в импровизированной викторине, подбирая правдоподобные детали к вымышленному сюжету. Вечер прошел как в тумане. Короткий душ, наспех проглоченный ужин — и я буквально рухнула в постель. Усталость этого бесконечного дня оказалась сильнее любых тревог, мгновенно утянув меня в сон. Проснувшись, я первым делом ощутила странную, почти звенящую пустоту внутри. Этой ночью мне ничего не снилось. Ни обрывков чужих воспоминаний, ни отголосков прошлой жизни. Неужели нить оборвалась? Или мои сновидения были лишь прихотью Джину, зависящей исключительно от его настроения и желания пускать меня в свой мир? Я поднялась с кровати и побрела на кухню, на ходу нащупывая пуговицы кардигана и застегивая их одну за другой. План на утро был предельно прост, но от этого не менее волнителен: сначала проведать Элиз, а потом отправиться в одно место, которое не выходило у меня из головы. Возможно, именно там, среди теней прошлого, притаились ответы на мои вопросы. Дорога до больницы заняла от силы десять минут. Ступив на знакомый порог, я глубоко вдохнула, стараясь расправить плечи и держать спину прямо. Нужно было набраться сил. Ведь после визита к подруге мне предстояло снова вернуться в тот самый музей — место, где всё началось и где, я надеюсь, всё наконец прояснится. Разговор с Элиз выдался коротким и тихим, словно мы обе боялись случайно заговорить о чем-то запрещенном. Врачи говорили о скорой выписке — уже завтра она сможет покинуть эти стерильные стены, так как физически была почти здорова. То, что она очнулась так быстро, миновав пугающие прогнозы о затяжной коме, казалось не просто медицинской удачей, а самым настоящим чудом. Когда я выходила из палаты, погруженная в свои мысли, в дверях в меня кто-то врезался. Удар был ощутимым, и я уже готова была выплеснуть скопившееся за день раздражение на неосторожного посетителя, но, подняв взгляд, замерла. Слова застряли в горле. — Бэйби?.. — выдохнула я, не веря собственным глазам. Парень замер, его глаза расширились от ответного шока. — Юна?! — Ты что здесь забыл?!— я сделала шаг назад, рассматривая его так, будто он был призраком. — Разве ты не должен был... исчезнуть? Вместе со всеми остальными? Айдол заметно замялся, переминаясь с ноги на ногу. Он выглядел непривычно уязвимым. Я опустила взгляд и заметила в его руках скромный, но удивительно нежный букет полевых ромашек. — Я... я подумал, что цветы — это лишь малая часть того, что я могу сделать, — тихо произнес он, кивнув в сторону палаты. — И я оплатил ее перевод в частное крыло. Знаю, Элиз вряд ли будет в восторге, узнав, что у нее появился какой-то «анонимный спонсор», но мне так спокойнее. — Я это ценю, поверь, — я скрестила руки на груди, не сводя с него пристального взгляда. — Но ты не ответил на вопрос. Почему реальность не стерла тебя? И где сейчас Джину? Бэйби отвел взгляд, рассматривая узор на плитке, и в его голосе прозвучала несвойственная его образу серьезность: — Потому что я выбрал другой путь, Юна. Я больше не хочу быть демоном, вечно преследующим извращенные мечты Гви-Ма. Я хочу прожить эту жизнь как человек. Просто... как обычный парень. Разве это преступно — хотеть нормальности? Тем более... — он замолчал на секунду, и в его глазах блеснуло что-то очень теплое. — Рядом с Элиз я начал чувствовать то, что демонам чувствовать не положено. Она делает меня лучше. Не только ради нее самой, а вообще... заставляет хотеть быть достойным этого мира. Он вздохнул и, наконец, посмотрел мне прямо в глаза. — Что же касается Джину... У меня есть подозрение, что он застрял в своего рода временной петле. В нашем настоящем его больше нет — он существует в межпространственном зазоре. Хонмун окончательно закроется только тогда, когда он сам найдет в себе силы отречься от своего прошлого, от тех призраков, что держат его за горло. Но ты же знаешь его... он мастер всё усложнять. Неужели он ничего не объяснил тебе напоследок? Я вспомнила нашу последнюю встречу, и сердце снова кольнуло острой иголкой обиды. — Сказал. О, он сказал даже слишком много, — горько усмехнулась я. — Наговорил того, что люди обычно не решаются произнести в лицо, если им дорог человек. Пел старую песню о том, что мы из разных миров, что нам не место рядом... Глупый повод, чтобы просто сбежать. Самое нелепое оправдание из всех возможных. И ведь обиднее всего то, что спустя столько лет я наконец позволила себе снова влюбиться. И именно это чувство сейчас меня и добивает. Бэйби сочувственно кивнул, осторожно коснувшись моего плеча. — Я понимаю твою ярость. Но нельзя позволять этой тьме победить. Ты думала о том, что будешь делать дальше? Есть какой-то план? Я на мгновение задумалась, а затем криво усмехнулась: — Да вот, собираюсь в церковь сходить, грехи замолить, авось высшие силы смилуются. Увидев, как лицо айдола вытянулось от крайнего недоумения, я не выдержала и слабо рассмеялась. — Да шучу я, расслабься! Какая церковь? Я иду в музей. Тот самый. Джину приводил меня. Там осталась зацепка, я чувствую это. И я намерена ее найти. — М-да, с чувством юмора у тебя явные перебои, — Бэйби иронично вскинул бровь, глядя на меня сверху вниз. — Согласна, просто вопиющий случай, — я напустила на себя максимально серьезный вид и протянула это с такой густой порцией сарказма, что мы оба не выдержали. Напряжение, висевшее в воздухе коридора, лопнуло. Мы переглянулись и одновременно прыснули, коротко рассмеявшись. Но веселье быстро угасло, сменившись привычной тревогой. — Ладно, иди, не буду тебя задерживать, — лицо Бэйби вмиг стало серьезным. — Только пообещай мне: никаких глупостей. Ты нужна Элиз. Причем живой и желательно в здравом уме. Я слабо улыбнулась одними уголками губ и кивнула. — Ты тоже не исчезай, — тихо добавила я. — Присмотри за ней. Развернувшись, я зашагала прочь. Стук от моих шагов эхом отдавался от больничных стен, пока я не толкнула тяжелую дверь и не вышла на свободу. Ноги сами привели меня в ближайший супермаркет — привычные ритуалы помогали не сойти с ума. Купив упаковку бананового молока, я отправилась в парк. Скамейка была холодной, но я этого почти не заметила. Мысли роились в голове, как встревоженные пчелы. Мои перемещения... Каждое из них было намертво сшито со сном. Только проваливаясь в него я могла коснуться прошлого. Но сегодня ночью не было ничего. «Как же это работает?» — я задумчиво вертела в руках трубочку. Может быть, всё дело в личной встрече? Мост между временами выстраивается только тогда, когда мы пересекаемся в реальности? Если так, то вчерашний пробел вполне объясним. Можно было бы подождать и проверить теорию... Но время утекает сквозь пальцы, как песок. А если я вообще его не найду? Мир не рухнет, солнце всё так же будет вставать на востоке, но... что-то внутри меня оборвется окончательно. Я так глубоко ушла в эти рассуждения, что не заметила, как мои пальцы судорожно сжали картонную упаковку. Капля молока сорвалась с трубочки и приземлилась прямо на светлую ткань моего любимого кардигана. — Да что ж такое… — прошипела я, безнадежно пытаясь стереть пятно пальцем. Руки слегка дрожали. Липкая тревога поселилась где-то под ребрами. Раньше я чувствовала нечто подобное только из-за Элиз, но теперь... Теперь в это уравнение вклинился другой человек, и это пугало до дрожи. «Если бы только можно было просто щелкнуть пальцами и отключить чувства», — подумала я, глядя на проходящих мимо людей. Жить без этой вечной боли и страха потери. Наверное, тогда я была бы по-настоящему счастлива. Но тогда я перестала бы быть человеком. Оставив недопитое молоко, я резко встала. Сидеть на месте было невыносимо. Паника внутри шептала, что в той спешке музея я могла упустить что-то жизненно важное. Какую-то зацепку. Нужно вернуться и утолить свое любопытство. Путь до музея занял бы считаные минуты, если бы не плотная, многоголосая толпа, заполонившая улицы в этот выходной день. Люди текли мимо меня безликой рекой, смеялись, спешили куда-то, абсолютно не подозревая, что прямо среди них идет человек, чья реальность трещит по швам. Я чувствовала себя призраком, затерянным в чужом празднике жизни. Когда впереди выросли строгие колонны музея, я остановилась. Тяжелый и рваный вдох обжег легкие. Нужно было просто войти. Просто подняться по ступеням и еще раз взглянуть в глаза той, что смотрела на меня с холста.  «Ничего сложного, Юна. Это просто тушь и рисовая бумага », — шептал голос разума, но сердце колотилось в ребра, опровергая эту ложь. Внутри здания время словно густело. Шум улицы мгновенно отсекся массивными дверями, сменившись благоговейной, почти храмовой тишиной. Воздух здесь застывшей историей. Я шла по залам, едва касаясь взглядом других экспонатов, пока не достигла того самого места. Я замерла перед картиной. — Черт… — выдохнула я, чувствуя, как по спине пробежал ледяной разряд. — Ты будто живая. Смотришь так, словно хочешь вытрясти из меня душу. Взгляд девушки на портрете был невыносимо пронзительным. В нем застыла мудрость и тихая печаль. Я смотрела на нее и видела не просто произведение искусства, а оборванную нить жизни. Будь Джину тогда выше по статусу, а мир чуть милосерднее — Юна прожила бы счастливую жизнь. Я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Моя ладонь медленно поднялась и коснулась прохладной поверхности картины. — Юна, ты не виновата… — мой шепот казался оглушительным в пустом зале. — Никто не виноват. Ты была принцессой не по праву рождения, а по силе своего сердца. Ты смотрела на бедняков как на равных, и в этом была твоя истинная власть. Твоя смерть… она кажется мне личной раной, кричащей несправедливостью. Но я больше не буду бежать. Нет разницы, сколько веков нас разделяет, если мы — одно целое. Я принимаю эту судьбу. Ведь без тебя не было бы меня.  В ту же секунду, как слова сорвались с моих губ, пространство вокруг дрогнуло. Реальность поплыла, как отражение в воде. Свет ламп превратился в ослепительную вспышку, а затем мир внезапно и страшно схлопнулся в абсолютную черноту. Я инстинктивно вцепилась пальцами в тяжелую раму, пытаясь удержаться за ускользающее «сейчас», но пол ушел из-под ног. Сознание погасло, как задутая свеча. Когда ко мне вернулась способность чувствовать, первым, что я осознала, был запах. Это не был старинный запах музея. Пахло дождем, прелой листвой и горьким дымом. Я открыла глаза, но увидела над собой не высокий потолок картинной галереи, а низкое, серое небо, затянутое тяжелыми тучами.  Я лежала не на гладкой плитке, а на сырой земле. Тело пробила дрожь, и я поняла: я снова перенеслась в прошлое. — И что же теперь? — сорвалось с моих губ едва слышным шепотом. Я поднялась с колен, отряхивая ладони от влажной грязи, и замерла, оглушенная открывшейся картиной. Мир вокруг превратился в кладбище несбывшихся надежд. Повсюду, куда ни глянь, громоздились истерзанные развалины, а воздух был настолько густо пропитан гарью и тошнотворным, сладковатым запахом тления, что каждый вдох давался с трудом.  Дворец, который когда-то горделиво возносил свои шпили к облакам, теперь был лишь напоминанием о моей прошлой жизни. Глядя на эти черные провалы окон, я физически ощущала ужас тех, кто метался здесь в поисках спасения, пока пламя забирало историю их жизней. Где-то там, под толщей пепла и обрушившихся перекрытий, всё еще лежали те, кто не успел. Я резко отвернулась, стараясь подавить подступившую к горлу тошноту. Смерть была повсюду, и это знание обжигало сильнее любого огня. Мой взгляд упал на узкую, вытоптанную в пыли дорожку. Там, среди серого мусора, белел крошечный лоскут бумаги. Я подняла его, и пальцы мелко задрожали. Это были строки песни... Его песни. Джину пел мне её, когда мир еще казался светлее. Я прижала этот хрупкий клочок к груди, и плотина внутри меня рухнула. Слезы хлынули обжигающим потоком, но в этот раз тишину не разбил его ласковый голос. В этом мертвом мире я осталась одна — маленькая девочка, которой пришлось слишком рано надеть доспехи взрослой женщины.  «За что?» — этот вопрос пульсировал в висках, как незаживающая рана. Заслужила ли я смерть отца? Эту ледяную пустыню одиночества? Эту въевшуюся под кожу ненависть к самой себе? Смогла ли я когда-нибудь простить ту девчонку, что винила себя в каждом ударе судьбы? Не осознавая, что делаю, я вцепилась пальцами в волосы, сжимая их мертвой хваткой, и закричала. Это был не просто крик, а выплеск всей той боли, что копилась годами. В моем мире прохожие в ужасе оглянулись бы, принимая меня за безумную, но здесь... здесь моим единственным слушателем было равнодушное небо.  Я согнулась пополам, рухнув на землю, и начала неистово бить кулаками, словно пытаясь добраться до сердца этой проклятой земли. — Это всё из-за меня... — хрипела я, глотая пыль и слезы. — Всё рушится, потому что я здесь. Если бы меня никогда не существовало... если бы я... Я замахнулась для очередного удара, но чьи-то пальцы стальным кольцом сомкнулись на моем запястье. — Довольно, — голос прозвучал резко, прорезав тишину, как клинок. — У меня уже уши заложило от твоих воплей. Дыхание перехватило. Сердце, кажется, пропустило удар, прежде чем я медленно, боясь спугнуть видение, повернула голову. Передо мной стояла девушка, и её облик заставил меня оцепенеть. — Ми На?! — выдохнула я, не веря собственным глазам. — Это правда ты? Её кожа была покрыта пульсирующими фиолетовыми узорами, которые змеились по шее и щекам, но глаза остались человеческими, полными горького понимания. Я рванулась вперед и крепко обняла её, вцепившись в плечи, словно она была моим последним якорем. — Ты... угадала, — она слегка отстранилась, изучая меня странным, оценивающим взглядом. — Юна Ли? Что с тобой произошло? Неужели то, что говорил о тебе Джину — правда? Я осеклась, только сейчас осознав, как нелепо выгляжу на фоне этих декораций прошлого. Современный кардиган и юбка совершенно не подходили к этому месту. — Это долгая история... — я лихорадочно соображала, как объяснить необъяснимое. — Но ты! Почему ты стала демоном? Ми На тяжело вздохнула, и в этом звуке послышалась безнадежность. Она отвела взгляд в сторону сгоревшего дворца. — У меня просто не оставалось другого выбора, Юна. Иногда, чтобы выжить в аду, нужно самой стать его частью. — Так значит, Джину открыл тебе тайну переплетения миров? — мой голос прозвучал глухо, словно доносился из глубокого колодца. — Все таки вы знакомы спустя 400 лет?! Это просто нереально. — Да. В моем мире прошло четыре сотни лет с тех пор, как этот дворец сгорел. Судьба сыграла со мной злую шутку: я переродилась обычной девушкой. А Джину… — я запнулась, вспоминая его лицо. — В той реальности он — кумир миллионов. Певец, если говорить проще. И вот, спустя столько лет мы снова столкнулись. Это кажется безумием, но я стою здесь, перед тобой, и это — моя единственная правда. Ми На смотрела на меня с неким неверием. — Удивительно… Моя госпожа, великая принцесса, стала простой смертной в мире будущего. — А я никак не могу смириться с тем, что ты стала демоном, Ми На, — я шагнула ближе, разглядывая фиолетовые узоры на её шее. — Ты ведь была тем человеком, которого нельзя сломать. Как это случилось? Её взгляд подернулся дымкой воспоминаний, от которых веяло холодом. — А что мне оставалось? — прошептала она. — Когда ты погибла, мир для меня перестал существовать. Дворец горел, небо плакало сажей, а твой отец исчез в хаосе, не оставив даже надежды. Одиночество — это самый страшный яд, Юна. Чтобы не сойти с ума от горя, я позволила тьме занять место в моем сердце. Слова Ми Ны ударили меня под дых. Я осознала, что бросила её здесь, одну, среди руин нашей общей жизни. Вина сдавила горло. — Прости меня… — выдохнула я, и слезы снова обожгли глаза. — Это всё из-за моей слабости. Ми На лишь печально улыбнулась, отстраняясь. — Не вини себя. Это был мой выбор. Моя цена за право дождаться тебя. Я решительно вытерла лицо ладонью. — Ладно. Прошлого не вернуть, но Джину еще можно спасти. У тебя есть мысли, где его искать? Ми На посерьезнела. Она взглянула в сторону горизонта, где небо сливалось с землей в грязно-серой мареве. — Здесь неподалеку начинается Лес заблудших душ,— начала она, и в её голосе прорезались нотки первобытного страха. — Демоны называют его Лесом раскаяния. Говорят, туда уходят те, кого заживо пожирает вина. Переступив его черту, ты попадаешь в плен собственных кошмаров. Лес высасывает рассудок, превращая волю в труху, пока путник не станет частью этой вечной тени. — Похоже на него, — я невольно сжала кулаки. — Вечно он несет на плечах тяжесть всего мира. — Перед тем как исчезнуть, он выглядел как человек, потерявший душу, — добавила Ми На. — Сказал, что ему больше не для кого дышать. Его последняя фраза до сих пор звучит у меня в ушах: «Если бы я был равен ей по статусу, всё могло бы быть иначе». Я возмущенно фыркнула, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев. — Ну конечно! Гордый и сложный до невозможности. В другом мире он заявлял, что никогда не свяжется с такой «обычной», как я. Вечно он строит стены там, где сложно. Если бы он только знал… если бы этот идиот просто почувствовал, что он — единственный, кто дарил мне тепло, когда я замерзала от собственного одиночества. Он защищал меня молча, не требуя ничего взамен. И теперь я пойду за ним хоть в самое пекло бездны. — Тогда идем, — кивнула Ми На. — Времени почти не осталось. Мы двинулись в путь. Разрушенный дворец остался позади, и пейзаж вокруг начал стремительно меняться. Бесконечные луга и поля, выжженные и серые, казались пугающе одинаковыми. Было ощущение, что мы идем по зацикленной кинопленке — каждый холм и камень повторял предыдущий, создавая иллюзию бесконечной ловушки. Но присутствие Ми На дарило мне странное спокойствие; тревога, душившая меня последние часы, начала понемногу отступать. Лес вырос перед нами внезапно, словно черная стена из другого измерения. Это не был обычный лес. Деревья здесь походили на скорченные в агонии фигуры, их ветви сплетались над головой, перекрывая доступ даже тому скудному свету, что еще теплился в небе. Воздух стал плотным и тяжелым, пропитанным запахом прелой листвы. Я остановилась перед самой кромкой, чувствуя, как ледяное дыхание чащи касается моего лица. — Идешь со мной? — спросила я, обернувшись к девушке. Ми На медленно покачала головой, отступая в тень. — Прости, Юна. Я демон. Моя вина слишком велика — стоит мне войти туда, и я погружусь в дымку безумия, из которой нет возврата. Я должна остаться здесь, чтобы встретить тебя и найти способ вернуть тебя в другой мир. Иди. Но помни: не верь тому, что увидишь внутри. — Береги себя, — шепнула я и сделала первый шаг во тьму. Лес поглотил меня мгновенно. Свет исчез, оставив лишь призрачные очертания стволов, которые, казалось, бесшумно меняли свое положение за моей спиной. Я шла, и тишина здесь была такой абсолютной, что я слышала, как кровь пульсирует в моих жилах. Вскоре тропа вывела меня к болоту. Оно раскинулось впереди вязким, ядовито-изумрудным пятном. Гнилостные пузыри лениво лопались на поверхности, выпуская облачка тошнотворного газа. «Как в мультике про Шрека», — мелькнула в голове нелепая, абсурдная мысль, порожденная моим прошлым из двадцать первого века. Я тряхнула головой, прогоняя наваждение. Боже, о чем я думаю? Здесь, в шаге от гибели, мой мозг подсовывает мне неуместные картинки. Нужно сосредоточиться на Джину. Я осторожно обошла топь, стараясь не смотреть в мутную жижу, и углубилась в самую темную часть леса. Здесь мрак стал осязаемым, почти липким. Стволы деревьев превратились в колонны некоего заброшенного храма скорби. Казалось, атмосфера вокруг была списана с дешевого хоррора: я физически ждала, что из-за ближайшего куста вылетит нечто ужасное и сожрет меня. Но лес молчал. И это молчание пугало гораздо сильнее любых криков. Оно выжидало, когда я сама совершу ошибку, поддавшись собственным страхам. — Джину… — позвала я, но мой голос не дал эха, он просто утонул в неподвижном воздухе, словно брошенный в сырую землю камень. «Кричать бессмысленно, он не ответит» Я продолжала углубляться в чащу, где мрак становился тяжелым. Но то, что открылось моему взору за следующим поворотом искореженной тропы, заставило кровь застыть в жилах. Я вышла к роще, которая казалась апогеем этого кошмара. Высокие, мертвенно-бледные деревья вздымались к невидимому небу, но вместо коры их стволы были покрыты чем-то, напоминающим окаменевшую плоть. Присмотревшись, я едва не закричала от ужаса: в древесину были замурованы тела. Демоны. Они врастали в стволы, становясь с ними единым целым. — Твою ж мать… — выдохнула я, пятясь назад. — Это даже хуже хоррора. Они застыли в вечном безмолвии, словно гротескные памятники собственному отчаянию. Лица некоторых исказила гримаса муки, другие же казались пугающе спокойными, будто они наконец нашли долгожданное забвение в этом древесном склепе. Ни один из них больше не заговорит. Лес поглотил их раскаяние, сделав его частью своего вечного страдания. Сердце колотилось о ребра, словно я пробежала дальнюю дистанцию. Я двинулась дальше, ступая по хрустящей, иссушенной земле с осторожностью сапера. И тут среди этого леса живых мертвецов я увидела его. — Джину! Крик сорвался с моих губ прежде, чем я успела осознать это. Он стоял у подножия самого массивного дерева, чьи ветви-щупальца уже оплели его торс и плечи, словно пытаясь утащить вглубь древесного нутра. Я бросилась вперед, забыв об осторожности. Острые ветки хлестали меня по лицу, впивались в одежду и царапали кожу до крови, но я не чувствовала боли. В голове было только одно имя. — Джину! Это я! Юна! Слышишь?! Я добежала до него и в ужасе замерла. Он не спал. Его глаза были широко открыты, но в них не было жизни — лишь бездонная, ледяная пустота. Он смотрел сквозь меня, в ту точку пространства, где рождаются самые страшные кошмары. Его лицо было бледным, как мрамор, а губы тронула синева. — Нет, нет, нет… — зашептала я, и мои руки рефлекторно вцепились в сухие, жесткие ветви, сдавливающие его грудь. Я начала ломать их с яростью, на которую, как мне казалось, была неспособна. Дерево сопротивлялось, оно было очень твердым. Кожа на ладонях саднило, пальцы скользили от сока, выделившегося из веток, перемешанного с моей кровью, но я не останавливалась. — Держись, Джину… — я всхлипнула, наваливаясь всем телом на очередную ветку. — Слышишь? Я здесь! Я не оставлю тебя в этой дыре. Я вытащу тебя… Обязательно вытащу! Я рвала путы, которые пытались сделать его частью этой проклятой рощи, и в каждом моем движении было столько отчаяния, сколько не вместили бы в себя все четыре сотни лет моего отсутствия. Мой голос дрожал и срывался, заполняя мертвую тишину леса мольбой, которая должна была достучаться до него сквозь пелену безумия. Пальцы соскальзывали с огрубевшей коры, ногти были сорваны в кровь, но проклятое дерево не желало отпускать свою добычу. Отчаяние хлынуло в мое сердце, вытесняя остатки сил. Я прижалась лбом к коре, чувствуя, как внутри что-то окончательно ломается. — Джину, — мой голос сорвался на шепот, который, казалось, услышали сами корни этого жуткого леса. — Ты дороже мне всего на свете. Не только в этой жизни, но и во всех тех, что ждут нас впереди. Если судьба решит снова раскидать нас по разным мирам и векам, клянусь — я найду тебя. Ты показал мне, что значит по-настоящему чувствовать. И я благодарна тебе... за всё. Потому что... Я зажмурилась, позволяя слезам беспрепятственно катиться по щекам, и выдохнула правду, которую хранила вечность: — Потому что я люблю тебя. И буду любить всегда. Это моё обещание, Джину. Единственное обещание из прошлого. Воздух вокруг нас вдруг вздрогнул. Раздался оглушительный треск — это древние ветви, не выдержав силы этих слов, начали стремительно расплетаться. Джину, потеряв опору, рухнул в мои объятия. Я едва удержала его, прижимая к себе так крепко, словно он мог раствориться в воздухе. — Так, значит... — его голос прозвучал хрипло, с едва уловимой, до боли знакомой интонацией. — Это твое официальное обещание? Любить меня во веки веков? Я замерла. В его тоне, несмотря на слабость, сквозила та самая невыносимая, дерзкая ухмылка, которую я выучила наизусть в своем мире. Я отстранилась и заглянула в его глаза — пустота в них сменилась живым, искрящимся теплом. — Да... — выдохнула я, чувствуя, как гнев мешается с облегчением. — Всегда. Только ты и я. Джину медленно поднялся, увлекая меня за собой. Его ладони, теперь горячие, обхватили мое лицо, заставляя мир вокруг замереть. Он подался вперед, и его губы коснулись моих. Сначала это было осторожное, почти невесомое прикосновение — словно он пробовал реальность на вкус, боясь спугнуть видение. Но мгновение спустя поцелуй изменился, став сокрушительным и жадным. В нем было всё: горечь долгих лет разлуки, ярость перенесенной боли и неистовая, ослепляющая радость обретения. Он целовал меня так, будто этот вдох был последним, будто сама вечность сжалась до этого короткого мига. Я чувствовала вкус соли на наших губах и жар его дыхания, который выжигал из памяти весь холод этого проклятого леса. Когда мы наконец отстранились друг от друга, тяжело дыша, я заметила странное сияние. Края реальности начали осыпаться золотистой пылью. Лес, тела демонов, тяжелое небо — всё это таяло, превращаясь в пустоту. Я взглянула на Джину и вскрикнула от удивления. Демонические узоры, что вились по его коже исчезали на глазах, оставляя лишь чистую, человеческую кожу. Я перевела взгляд на свои руки — клеймо прошлого тоже растаяло, не оставив и следа. — Джину... мы теперь... — я осеклась, не смея произнести это вслух. Он искренне улыбнулся и крепче сжал мою ладонь. — Да, Юна. Теперь мы просто люди. Спустя четыре месяца.  В Сеул пришел Соллаль — корейский Новый год, а вместе с ним и пронзительная зимняя свежесть, обещание новой жизни и запах пряной еды, наполнявший уютную гостиную. — И вы действительно через всё это прошли? Сами? — Элиз, сидевшая на диване в обнимку с Бэйби, завороженно смотрела на меня. В ее глазах читалось искреннее восхищение. — Это звучит как легенда, Юна. Ты невероятно сильная. Я лишь тепло улыбнулась, глядя на них. Да, мы справились. И глядя на то, как Элиз робко прижимается к Бэйби, я чувствовала тихую радость — их чувства, зародившиеся в тени опасности, наконец расцвели в полную силу. Мир изменился. Хонмун исчез, забрав с собой тени демонов и многовековое проклятие. Группа Джину снова была в сборе — стоило парням узнать о его возвращении, как они тут же вышли на связь.  Судьба каждого из нас сплелась в новый, удивительно гармоничный узор. Моя неугомонная подруга Элиз стала лицом новой рекламной кампании, и ее улыбка теперь сияла на каждом билборде города, а я... я нашла свое призвание по другую сторону сцены, став продюсером их команды. Интересно сложилась и судьба Ми Ны. В тот момент, когда портал времени захлопнулся, оставив прошлое, нас выбросило в зал музея. Там же оказалась и она. Лишившись амбиций, связанных с темным миром, Ми На направила всю свою страсть в творчество. Сейчас она — один из самых востребованных дизайнеров Сеула, и именно её эскизы превращаются в те великолепные костюмы, в которых ребята выходят на сцену. Всё сложилось гораздо лучше, чем я смела мечтать в те минуты, когда ломала ветви проклятого дерева. Я заново научилась дышать, смеяться и, самое главное, — любить без оглядки на завтрашний день. В моих чувствах к Джину не осталось ни тени сомнения. А он... он делал всё, чтобы каждый мой день был наполнен светом.  Ведь теперь мы знали цену каждому мгновению. Счастье больше не было для нас недостижимой мечтой — оно стало ежедневным трудом двоих людей, решивших никогда больше не отпускать руки друг друга.  Снаружи гремели залпы фейерверков, расцвечивая зимнее небо Сеула яркими всполохами изумрудного и золотого, но здесь, в уютном полумраке комнаты, время словно замедлило свой бег. Друзья ушли на улицу, их радостные крики доносились приглушенно, оставляя нас вдвоем в этой звенящей, наполненной ожиданием тишине. Я стояла рядом с Джину, и сердце мое полнилось таким щемящим счастьем, что, казалось, оно вот-вот выплеснется через край. После столетий боли и потерь это спокойствие казалось самым драгоценным даром. — Юна, закрой глаза, — негромко произнес он. В его голосе послышались странные, волнительные нотки. — У меня есть для тебя подарок. Совсем небольшой. Я послушно опустила веки, чувствуя, как участился пульс. В темноте чувства обострились: я слышала его тихое дыхание и легкий шорох одежды. — Теперь открывай. Я открыла глаза и невольно прижала ладонь к губам, издав тихий вздох. Джину стоял предо мной на одном колене. Свет от угасающих в окне огней мягко очерчивал его плечи и серьезное, полное нежности лицо. — Я прекрасно осознаю, что я далеко не идеал, — начал он, и в его глазах промелькнула та самая знакомая искорка, которая всегда заставляла мое сердце биться чаще. — Но в одном я буду уверен до последнего вздоха: в своих чувствах к тебе. За все те четыре сотни лет, что я провел в этом мире, ты — лучшее, что со мной случалось. Мой смысл и единственный якорь. Он сделал глубокий вдох, и его голос окреп, наполняясь торжественностью: — Юна Ли, принцесса ушедшей эпохи Чосон и мой самый строгий продюсер в настоящем... Ты согласна стать моей женой? Выйдешь за меня? Слезы радости обожгли глаза, застилая мир пеленой, но я видела только его. — В той, другой жизни судьба была к нам жестока, — прошептала я, чувствуя, как дрожит голос. — Но в этой я говорю тебе твердое «да». Я стану той, кем не смогла стать четыреста лет назад. На этот раз я буду твоей... по-настоящему. Навсегда. Я знала: впереди нас ждут не только тихие гавани. Жизнь переменчива, в ней будут и крутые взлеты, и болезненные падения. Но я больше не боялась высоты. Наша любовь, выкованная в пламени веков, не могла разбиться. Мы больше не станем искать спасения в бегстве или забвении.  Это было наше обещание, пронесенное сквозь пелену времен. Обещание, которое когда-то казалось лишь призрачной надеждой, а теперь стало фундаментом нашего общего, бесконечно счастливого настоящего.