Часть 6

Остаток ночи прошел под знаком редкого, почти невозможного умиротворения. Стоило мне наконец признаться самой себе в том, что так долго таилось в глубине души, как все страхи, проблемы и бесконечные списки дел услужливо отошли на задний план, словно декорации в старом театре. Конечно, разум нашептывал, что впереди меня ждет лавина нерешенных задач, но в тот момент сердце требовало тишины. День, вопреки моим мольбам, тянулся мучительно долго, будто время нарочно решило испытать мое терпение. До заветной вечерней встречи оставалось несколько часов. Кейт сидела напротив и, не умолкая ни на секунду, рассказывала в подробности о своей поездке, но её голос доносился до меня словно сквозь толщу воды. Я чувствовала себя постыдно плохим слушателем, лишенным даже малейшего желания оправдываться. Да и как можно было сосредоточиться на чужих рассказах, когда все пространство моих мыслей без остатка занимал он? Где сейчас Джину? О чем он думает в эту самую секунду? И если бы он только знал, что я больше не прячусь от своих чувств — обрадовало бы это его? Моя задумчивая, мечтательная улыбка не укрылась от проницательного взгляда девочки. Кейт вдруг звонко, почти восторженно запищала, едва не подпрыгнув на месте: — Да ты же по уши влюбилась! В Джину! Какая же ты обманщица, всё это время скрывала! Я вздрогнула, поспешно выныривая из океана своих грез, и растерянно захлопала ресницами, пытаясь вернуть лицу невозмутимое выражение. — Не говори глупостей! — выпалила я, чувствуя, как щеки предательски обдает жаром. — Мы с ним просто друзья. Друзья… Я повторила это слово снова, словно заклинание, но оно прозвучало слишком тихо и совершенно неубедительно, затерявшись в комнате, где правда уже давно взяла верх над осторожностью. Кейтлин, разумеется, не поверила ни единому моему слову. Её скептический взгляд буквально пригвоздил меня к месту, напоминая о том, как отчаянно и громко я заявляла на той злополучной автограф-сессии, что их группа меня совершенно не трогает, а их лидер — и подавно. Тогда ложь казалась броней, а теперь она превратилась в капкан. Я понятия не имела, как буду выпутываться из этой паутины противоречий. Если девочка поняла, то ее сестра даже не имела понятия, что происходит, пока она в коме. Рано или поздно, когда Элиз очнется, то потребует объяснений, и мне придется либо признаться во всем, либо надеяться, что у Джину найдется план получше моего. Когда Кейт ушла к соседям и в квартире воцарилась относительная тишина, я поняла: время пришло. Приготовления к этой встрече стали для меня своего рода ритуалом. Впервые за долгое время мне хотелось не просто «соответствовать», а по-настоящему блистать. Привычные, уютные джинсы были безжалостно отброшены в сторону — сегодня мне хотелось чувствовать себя женственнее. Я нашла в сети подходящий образ и принялась за макияж. Казалось бы, ничего сверхсложного, но предательское волнение, поселившееся где-то в груди, превратило простую задачу в испытание. Пальцы едва заметно дрожали, и тонкие линии стрелок раз за разом выходили кривыми, вынуждая меня начинать всё сначала. Этот трепет был мне в новинку — пугающий и упоительный одновременно. Я старалась для него, и это осознание казалось самым естественным в мире. Наконец, отражение в зеркале изменилось. На мне была черная юбка в пол, чей дерзкий разрез при каждом шаге приоткрывал ногу, и облегающий лонгслив цвета спелой вишни. Красный на черном — вызывающе, страшно и абсолютно правильно. Это была я, но словно бы обновленная, готовая шагнуть навстречу тому, что ждало меня в этот вечер. Я пришла к пансионату на несколько минут раньше — суетливое желание поскорее забрать честно заработанные деньги смешивалось с гулким, нетерпеливым ожиданием. Оглядевшись, я не заметила Джину среди вечерних теней. Было ли это облегчением или разочарованием, я и сама не знала. Вряд ли он позволяет себе роскошь опаздывать. Формальности заняли считаные мгновения: короткий росчерк в ведомости, тяжесть конверта в сумке — и вот я снова на крыльце. Но стоило мне сделать шаг навстречу прохладному воздуху, как мир вокруг внезапно ускорился. Откуда-то сбоку, подобно бесшумной тени, на меня несся самокатчик. Резкий прыжок в сторону, испуганный вдох и нога предательски подвернулась, лишая меня опоры.  Земля уже была готова принять меня в свои холодные объятия, но падение оборвалось на полпути. Чьи-то сильные, уверенные руки подхватили меня, прижимая к твердому телу. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы узнать этот запах. Я медленно повернулась в его кольце объятий , но тут же отвела взгляд, чувствуя, как лицо обдает жаром. Это было почти смешно: почему я краснею, словно девчонка на первом свидании? Ведь в той, прошлой жизни, мы делили не только взгляды, но и дыхание, и поцелуи... Но сейчас всё казалось пугающе новым. — Невоспитанный кретин, — процедил он сквозь зубы, глядя вслед исчезающему лихачу. Голос его вибрировал от сдерживаемого гнева. — Ты не ушиблась? Джину нарочито внимательно оглядел меня с головы до ног. Я физически почувствовала, как его взгляд зацепился за высокий разрез моей юбки, на мгновение задержавшись на открывшейся полоске кожи, прежде чем снова вернуться к моему лицу. В этом взгляде мелькнуло что-то такое, от чего сердце пропустило удар. — Все в порядке, — выдохнула я, пытаясь обрести равновесие — и физическое, и душевное. — Он не задел меня. Парень коротко кивнул, но тучи в его глазах не рассеялись.  — Мне нужно кое-что тебе показать, — произнес он, и его тон, тяжелый и холодный, мгновенно сбил мой романтический настрой. — Ты ведь хотела доказательств? Сегодня ты их получишь. В его словах сквозило предчувствие чего-то неизбежного и безрадостного. Глядя на его суровый профиль, я почувствовала укол разочарования. Неужели я зря так старалась? Зачем был этот макияж, одежда, если мы идем навстречу какой-то мрачной правде?  Мы двинулись вперед, и между нами повисла густая, вязкая тишина. Она тянулась за нами следом, точно шлейф, прерываясь лишь ритмичным стуком моих каблуков по асфальту. Почему он молчит? Почему не спросит, как прошел мой день, или не заметит, как я изменилась? Гнетущая пустота этого молчания заставляла меня сомневаться: неужели всё, что нас связывало, внезапно стало ему неинтересно? Я раз за разом пыталась поймать его взгляд, но он ускользал, точно блик на воде. Эта внезапная отстраненность Джину лишала меня опоры, заставляя кутаться в собственную неуверенность. Когда мы остановились у потемневших от времени дверей старого музея, Джину бесшумно зашел мне за спину. Я вздрогнула, когда увидела в его руках тонкую атласную ленту. Серьезно? В голове промелькнула нервная мысль: неужели он привел меня сюда, чтобы показать какой-нибудь засушенный музейный экспонат? Предчувствие чего-то пугающего липким холодком коснулось позвоночника. — Я хочу, чтобы это было тайной— его горячий шепот пронесся у самого уха. — Не бойся. Просто доверься мне. Шелк лег на веки, погружая мир в уютную темноту. Джину осторожно взял меня за руку, и мы шагнули внутрь. Судя по тому, как гулко наши шаги отдавались под высокими сводами, и по отсутствию привычного городского шума, мы были здесь совершенно одни. Впрочем, это было предсказуемо — в эпоху быстрых удовольствий классическое искусство стало прибежищем лишь для теней и таких странников, как мы. Он вел меня долго, через анфилады залов, и тишина вокруг казалась почти осязаемой. Наконец, Джину остановился. Я почувствовала, как узел на затылке ослаб, и лента скользнула вниз. Первое, что ударило в глаза, — свет. А затем — она. Картина. На мгновение мне показалось, что я смотрю в зеркало, которое отражает не меня нынешнюю, а мою душу из забытых снов. С огромного полотна на меня смотрела девушка, чьи черты были моими, но облачена она была в ханбок. Каждая линия туши дышала той самой реальностью, которую я видела в своих ночных видениях. Я резко обернулась к Джину, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Как это понимать?! — мой голос сорвался на шепот. — Я никогда не видела этого художника, меня никто не рисовал... Это ты? Ты притащил её сюда? Джину выглядел так, будто на его плечи внезапно опустилась тяжесть всего небосвода. Он устало потер виски, и в этом жесте было столько нечеловеческой муки, что у меня перехватило дыхание. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Лавина вопросов, — он посмотрел мне прямо в глаза, и в его зрачках я увидела отблески старого пламени. — Но я хочу, чтобы ты просто выслушала историю того, что произошло на самом деле. И я прошу тебя... поверь мне. Без тени сомнения. Я медленно кивнула, завороженная его тоном. Теперь мне отчаянно, до боли в груди, нужно было узнать: чем закончилась наша история, после чего время для нас разломилось надвое? — Все началось с предательства, — начал он, и его голос зазвучал глухо, словно из глубокого колодца. — Слухи о том, что принцесса тайно встречается с безродным музыкантом, разлетелись по округе, как пожар. Король был в ярости. Для него это было клеймом на чести династии. Он не просто выгнал меня — он вышвырнул меня из дворца, лишив права даже на имя. А принцесса... Юна Ли не смогла вынести этого позора. Она не нашла иного выхода, кроме как оборвать свою жизнь, не желая мириться с участью изгнанницы в собственном доме. Её правление было стерто из хроник, а имя выжгли из истории, будто её никогда и не существовало. Я слушала его, не в силах даже моргнуть. В ушах звенело от осознания: вот почему архивы молчали и я не могла найти ни крупицы информации о себе!  Но самая страшная догадка обожгла меня изнутри: неужели именно это жгучее чувство вины за мою гибель превратили его в демона? Неужели он заключил сделку с Гви-Ма только ради того, чтобы дождаться меня через 400 лет и искупить вину за то, что я погибла? Мир вокруг меня пошатнулся, хотя пол музея оставался неподвижным. Я смотрела на Джину, и в моей груди нарастала паника, холодная и липкая. Его взгляд вдруг изменился. В нем не осталось ни тепла, ни узнавания — только ледяная, отстраненная вежливость, с какой смотрят на разбитую вазу, не представляющую больше ценности. Словно он видел меня впервые. Или, что еще хуже, наконец-то разглядел во мне то, что ему было противно. — Теперь, когда ты знаешь правду, — его голос ударил меня своей будничностью, лишенной всякой вибрации чувств, — мне нет смысла находиться рядом с тобой. Я часто и судорожно заморгала. В ушах зашумело, как будто я нырнула на глубину, где давление сплющивает легкие. «Нет смысла»? Разве мы были друг для друга просто набором функций? — О чем ты вообще говоришь?.. — мой шепот сорвался, потерявшись в огромном, пустом зале. — Я прощаюсь с тобой, Юна. В этот раз — навсегда.  Он произнес это так легко, будто смахивал пыль с рукава.  — Послезавтра Хонмун будет закрыт. Барьер восстановится, и ты навсегда избавишься от узоров на коже. Ты снова станешь… обычной. Не держи на меня зла, но у нашей истории нет хорошего финала. Она просто закончилась. Внутри меня что-то с оглушительным треском лопнуло. Это была надежда — тонкая, как папиросная бумага. Я не могла позволить ему просто так уйти. Я рванулась к нему, не соображая, что делаю. Мои пальцы вцепились в его руку — я сжала его запястье так сильно, что костяшки побелели. Его кожа была пугающе холодной, почти мертвой. — О чем ты вообще говоришь?! — закричала я, и мой голос, полный отчаяния, эхом разлетелся под высокими сводами, заставляя тени в углах дрожать. — Мы можем всё исправить! Мы можем быть счастливыми, вопреки всему! Почему ты не видишь этого? Почему ты решаешь за нас обоих?! Я искала в его глазах хотя бы искру сомнения, хотя бы тень той нежности, которую, как мне казалось, я знала. Но Джину лишь смотрел на мою руку, вцепившуюся в его куртку, с легким, едва заметным оттенком брезгливости. — Потому что мне нельзя быть с такой, как ты. Эти слова были острее любого ножа. В них не было жалости — только приговор. «С такой, как ты». В эту секунду я почувствовала себя мерзко. Что он имеет ввиду?! Джину резким, коротким движением вырвал руку. Я не ожидала такой силы и пошатнулась, едва не потеряв равновесие. Мои ладони, еще хранившие его холод, бессильно упали вдоль тела.  Он развернулся и пошел прочь. Быстро, решительно, не оборачиваясь. Его шаги по каменным плитам звучали как удары молотка, заколачивающего крышку гроба над всем, что у нас было. — Ты жалкий трус, Джину! — выкрикнула я ему в спину, и слезы, наконец, обожгли мои глаза. — Просто жалкий! Ты бежишь, потому что боишься! Я ждала, что он остановится. Что он хотя бы вздрогнет. Но Джину уже не слушал. Его высокая фигура становилась всё бледнее в тусклом свете музейных ламп, пока окончательно не растворилась в тяжелой, пыльной тишине коридоров. Я осталась стоять одна посреди безмолвных экспонатов. Древние камни и артефакты смотрели на меня со своих постаментов, и в этой тишине я отчетливо слышала только одно — как бешено и ранено бьется мое собственное сердце, которое теперь было предоставлено самому себе. Я не помню, как выбралась из музея. Город за порогом встретил меня равнодушным шумом, маревом выхлопных газов и бесконечным потоком людей, которые спешили по своим маленьким делам, даже не подозревая, что мой мир только что разлетелся вдребезги. Я шла на автопилоте, мои ноги сами знали дорогу, пока разум был заперт в том холодном, пустом зале, бесконечно прокручивая одну и ту же сцену. «Мне нельзя быть с такой, как ты». Когда я, наконец, заперла за собой дверь квартиры, тишина обрушилась на меня, как бетонная плита. Я не стала зажигать свет. В темноте было легче дышать — или делать вид, что я всё еще дышу. Кейтлин, судя по всему, была еще в гостях. Я сползла по стене в прихожей, не снимая туфель, и уставилась в пустоту. Следующий день прошел в сером тумане, который я не могла разогнать.  Я проснулась поздно, но не отдохнувшей. Тяжесть в груди была такой ощутимой, словно за ночь в мои легкие залили жидкий свинец. Я лежала на кровати, глядя, как по потолку ползет бледный солнечный зайчик. Мир снаружи продолжал вращаться, солнце продолжало светить, и это казалось верхом несправедливости. Моя жизнь закончилась, а пылинки в воздухе всё так же безмятежно танцевали в лучах света. Я посмотрела на свою руку. Сегодня конкурс «Кумир года». Действительно ли проигрыш группы может освободить Джину и меня от узоров? Да и не только нас. Но имеет ли это смысл? Он больше не ищет меня, не ждет встречи. Так чего тогда жду я? Я действительно думала, что смогу быть с ним? Это так отчаянно. Не хочу даже идти на этот конкурс. Джину все равно не ждет меня, тогда зачем мне собираться? Я бессильно опустилась на край кровати и спрятала лицо в ладонях, прижимая лоб к коленям. В голове набатом стучал единственный вопрос: почему именно он? Среди миллиардов людей выбор пал на того, чья душа была соткана из теней и древних тайн. «Что ж, принцесса Юна, — горько усмехнулась я про себя, — вкус у тебя и впрямь безупречный, хоть и фатальный». — Но я всё равно люблю его… — прошептала я в пустоту комнаты. — От чувств не избавиться, как от старой одежды. Они проросли в меня насквозь. Я попыталась подняться, но тело вдруг перестало мне подчиняться. Ноги стали ватными, а веки отяжелели. Сознание помутилось, реальность поплыла, и я стремительно провалилась в вязкую, беспросветную темноту. Пробуждение было резким, как удар хлыста. Меня вытолкнули из забытья яростные, полные ужаса крики. Шум накатывал волнами со всех сторон, оглушая и дезориентируя. Открыв глаза, я закашлялась — легкие мгновенно заполнил едкий, горький дым. Очертания места, где я оказалась, проступали сквозь мглу пугающе знакомыми контурами. О боже, это же дворец… И он охвачен огнем! Я огляделась по сторонам. Люди в панике, подобно потревоженным муравьям, метались среди горящих павильонов. Треск обрушивающихся балок смешивался с ревом пламени. Кто мог сотворить такое? И главное — почему я не просто наблюдаю за этим, а чувствую всё?  Заметив на земле глубокую лужу, в которой дрожали отблески пожара, я подбежала к ней. Отражение заставило меня вскрикнуть. Это была не принцесса Юна из моих снов в её изысканных нарядах. Из воды на меня смотрела я из настоящего времени, в своей обычной одежде, с лицом, перепачканным сажей. Меня закинуло в эпоху Чосон в моем собственном теле!  Не давая себе времени на раздумья, я бросилась в самую гущу событий, во внутренний двор. Рассудок кричал об опасности, но сердце гнало вперед. Дым здесь был настолько плотным, что мир превратился в серый кисель, подсвеченный рыжими вспышками. Внезапно я замерла. Посреди двора, неподвижные на фоне всеобщего хаоса, стояли два силуэта. Сначала я подумала, что это стража, но, присмотревшись, почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Это были Джину и Ми На. Но было в них что-то не так. Их кожа приобрела фиолетовый оттенок, а по рукам и шеям, пульсируя, расползались жуткие узоры. В них не осталось ничего человеческого. Когда они одновременно повернули головы в мою сторону, я застыла, не в силах даже вдохнуть. Их глаза горели потусторонним светом. Взгляд Джину пригвоздил меня к месту. В этой пылающей, лишенной человеческого тепла бездне его глаз на краткое, почти неуловимое мгновение промелькнуло нечто пугающее — узнавание, смешанное с невыносимой, вековой болью. А в следующую секунду реальность дрогнула. Они со служанкой растворились, слившись с вихрями копоти и дыма. — Джину... Ми На... что же вы наделали? — мой голос сорвался, превратившись в едва слышный хрип, который тут же поглотил рев пожара. Внезапно виски сдавило невидимым стальным обручем. Боль была настолько острой и внезапной, что мир вокруг — багровое небо Чосона, крики гибнущих людей, запах паленого дерева — рассыпался на тысячи сверкающих осколков. Тьма накрыла меня внезапно, тяжелым и душным бархатным покрывалом. Когда я снова открыла глаза, тишина оглушила меня.  Я лежала на краю своей кровати в настоящем времени. Знакомые обои, мягкий свет лампы, тиканье настенных часов — всё казалось нелепой декорацией после того ада, из которого я только что вырвалась. Но лицо горело так, словно я всё еще стояла перед охваченным пламенем павильоном.  Я судорожно выдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Неужели это не плод моего воспаленного воображения? Неужели пространство и время действительно расступились, пропустив меня на четыреста лет назад, в самую гущу катастрофы?  Я видела его. Он был там, посреди руин, в облике, который не поддавался логике. И он смотрел на меня. Этот секундный контакт... Узнал ли он меня? Я медленно подняла руку, и сердце пропустило удар. Взгляд упал на запястье, а затем на часы. Время конкурса безвозвратно истекло. Но узоры...  Тонкие, витиеватые линии всё еще змеились по моей коже, не думая исчезать.  — Значит, Хонмун не закрылся? — прошептала я, и мой собственный голос показался мне чужим. Страх ледяной волной прошел по телу. Но почему знаки остались только у меня? И где сейчас Джину? Тишину комнаты, в которой еще казалось, витал призрачный запах гари внезапно вспорол резкий, дребезжащий звук. Я вздрогнула, едва не выронив телефон: на экране высветился незнакомый номер. Я поднесла трубку к уху, чувствуя, как мелко дрожат пальцы. — Пак Ли Юна? — голос в динамике был сухим и профессионально-сдержанным, каким обычно обладают люди, привыкшие иметь дело с чужим горем. — Да, это я, — мой голос прозвучал надтреснуто. — С кем я говорю? — Я лечащий врач Элизабет. Как вы и просили, я звоню, чтобы сообщить новости. Девушка пришла в себя. На мгновение мне показалось, что пол уходит у меня из-под ног от почти ощутимого облегчения. Мир, который всего минуту назад казался рушащимся и безнадежным, вдруг обрел твердую почву. Внутри все перевернулось. Жива. Она жива! — Это замечательно! — я почти задохнулась от нахлынувших чувств. — Доктор, я знаю, что сейчас вечер, но могу я навестить её? Прямо сейчас? Следующие несколько минут прошли как в тумане. Я лихорадочно записывала номер палаты, соглашалась на все условия посещения в неурочное время, едва слыша собственные путаные объяснения. Мое лицо, всё еще хранившее жар огня, теперь пылало по другой причине. Я не была из тех, кто открыто демонстрирует бурные эмоции, но сейчас в моей душе бушевал настоящий шторм из благодарности и надежды. Элиз была моей единственной подругой. Если она очнулась, значит, не всё еще потеряно. Я вызвала такси, почти не глядя в экран телефона — пальцы всё еще плохо слушались. Город за окном машины превратился в размытую ленту неоновых огней, но в моей голове была только одна мысль: «Я всё ей расскажу». Больше никаких удобных недомолвок. Даже если эта правда выжжет между нами пропасть, я не имею права больше лгать ей. Больничный вестибюль встретил меня гулким эхом и стерильным запахом антисептика. На стойке регистрации заспанная медсестра, сверившись с журналом, подняла на меня удивленный взгляд. — Пак Ли Юна? Вашу подругу, Элизабет, перевели десять минут назад. Четвертый этаж, блок повышенной комфортности. Я застыла на полуслове. Блок повышенной комфортности? VIP-палата? — Кто распорядился о переводе? — спросила я, чувствуя, как внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. — Это ведь огромные деньги. — В базе данных значится анонимный благотворитель, — пожала плечами женщина и вернулась к монитору. Вопросы роились в голове, словно встревоженные осы. Джину? Или кто-то другой? Точно не родители Элиз. Они вообще остались в Англии. Тогда кто? Я почти бежала по длинным, залитым мертвенно-белым светом коридорам. Лифт казался невыносимо медленным. Когда нужная палата наконец оказалась передо мной, я на секунду замерла, пытаясь выровнять дыхание, и толкнула дверь. Элиз сидела на кровати, обложенная подушками. Она выглядела пугающе бледной, почти прозрачной в лунном свете, пробивающемся сквозь жалюзи, но её взгляд был ясным. Как только дверь распахнулась, её глаза расширились, и в них вспыхнуло слабое, но отчетливое пламя узнавания. — Юна! — её слабый и хриплый голос ощущался как глоток воздуха. Я не выдержала. Последние остатки самообладания рухнули. В несколько шагов я преодолела разделявшее нас расстояние и припала к ней, обхватывая руками её хрупкие плечи. Я старалась дышать ровно, боясь причинить ей боль своим отчаянным порывом, но слезы уже катились по щекам, капая на больничную сорочку. — Я так испугалась, Элиз... — всхлипнула я, зарываясь лицом в её волосы, которые всё еще пахли чем-то химическим. — Я думала, что всё... что я потеряла тебя навсегда. Мне было так страшно. В этот момент, прижимая её к себе, я чувствовала, как под моими пальцами бьется её сердце. И этот ритм был единственным, что имело значение в мире, который медленно сходил с ума. — Знаешь, — Элиз отвела взгляд от окна, в котором отражалось стерильное сияние палаты, — пока я была без сознания, то часто слышала мужской голос. Кто-то приходил ко мне. Каждый день. Он просто сидел рядом и разговаривал со мной, будто пытался вытянуть из той тьмы. Внутри шевельнулось странное, щемящее чувство. Сомнений быть не могло: это был Бэйби. Скорее всего, и этот внезапный перевод в комфортабельную отдельную палату — тоже его рук дело. Он оберегал Элиз, даже когда я об этом не знала. Я глубоко вздохнула и посмотрела на девушку. Её лицо было серьезным, готовым принять любой мой удар. — Мне нужно рассказать тебе всё, — произнесла я, и мой собственный голос показался мне непривычно торжественным. — Обещай мне только одно: ты не вызовешь психушку сразу же, как я закончу. Элиз лишь мягко улыбнулась, и в её глазах промелькнула искра странного, интуитивного понимания. — Знаешь, я и сама начала чувствовать, что мир вокруг стал каким-то… не таким. Слишком много странностей. Так что я полностью доверюсь тебе, Юна. И я заговорила. Слова посыпались из меня, как сорванная плотина. Я рассказала ей обо всём: о прошлой жизни, которую я видела во снах, о Джину, о демонах, которые похищают человеческие души. Я не могла вспомнить всё до мельчайших деталей, но старалась передать саму суть. Элиз слушала, не шелохнувшись. Она не вскидывала брови в недоверии, не перебивала. Напротив, казалось, что мой рассказ не удивляет её, а лишь подтверждает собственные смутные подозрения. Будто она сама когда-то, в другой жизни или сне, уже сталкивалась с чем-то подобным. Именно за эту непостижимую глубину я и ценила нашу дружбу больше всего. Когда я закончила, в палате воцарилась тяжелая тишина. Элиз медленно кивнула, переваривая услышанное, и наконец спросила: — Так значит… ты связана с Джину? И он просто взял и отверг тебя? — Да, — я почувствовала, как к горлу подкатывает горький ком. — Сказал, что не может быть «с такой, как я». Я до сих пор бьюсь над этой фразой. Что она значила? Может, он до сих пор не может простить себе мою смерть? Но с того дня в музее он исчез. Просто испарился. На конкурсе «Кумир года» его не видели. В новостях вовсю трубят, что Saja Boys так и не вышли на сцену. Я не понимаю, почему всё пошло прахом. — Не знаю, — Элиз нахмурилась. — А этот… как его… Хонмун? Как думаешь, он закрылся? Я опустила взгляд на свои руки. Под кожей, едва заметные в блеклом свете ламп, всё еще вились узоры.  — Мои знаки не исчезли. Значит, Хонмун всё еще открыт. Но есть одна странность. По телевизору говорят, что по всей стране находят людей, которые раньше считались пропавшими или были в коме. И у всех стерта память. Это души, Элиз. Они вернулись. Значит, план Джину сработал… но лишь наполовину. — И он после этого не связывался с тобой? — Элиз подалась вперед. — Ты знаешь, что он собирается делать дальше? — Не знаю, правда, — я прикрыла глаза рукой. — Я просто… я просто хочу верить, что еще не всё потеряно. — Послушай меня, — голос Элиз вдруг стал жестким и звонким, как удар металла о металл. — Если ты действительно любишь его, ты расшибешься в лепешку, но сделаешь всё, чтобы быть с ним!  Она поймала мой взгляд, и я увидела в её глазах непоколебимую уверенность. — Я знаю тебя. Ты всегда была упертой, как танк. Если ты поставила цель — ты её добьешься.  — Но Джину сказал… — начала я, пытаясь оправдать свою слабость. Элиз не дала мне договорить. — Да плевать мне, что там наплел этот твой демонюга! — громко отрезала она. — У него свои тараканы в голове! Но сейчас важно только одно: что чувствуешь ТЫ. Твои чувства, боль, любовь — они имеют значение! Не смей бежать от них. Это не про тебя, Юна. Слышишь? Не про тебя. Я смотрела на подругу, и в груди, под слоем ледяного оцепенения, начала пульсировать крошечная, живая игла надежды. Она была права. Плевать на прошлое. Если в этом мире осталась хотя бы ниточка, связывающая меня с ним, я найду её. Даже если мне придется вырвать её из рук самой судьбы. Я сделала глубокий вдох, и впервые за долгое время этот воздух не показался мне тяжелым и затхлым. В груди, там, где еще минуту назад зияла ледяная пустота, начало разливаться тепло.  — Хорошо, — я крепко сжала пальцы Элиз. — Я найду его. Чего бы мне это ни стоило. Я не позволю ему просто так стереть нас из реальности. В моем голосе больше не было той жалкой дрожи, которая преследовала меня все последние дни.  Я найду Джину. Я заставлю его посмотреть мне в глаза и объясниться. И если он думал, что может спасти мир ценой моей боли, то он глубоко ошибался. Мир, который стоит спасать, — это тот мир, где мы есть друг у друга.  И теперь, когда я была не одна, я знала: я справлюсь.