Часть 5

      8. Альберу       Альберу Кроссман был на грани сумасшествия.       Солнце едва поднялось над башнями дворца, а его кабинет уже выглядел так, будто пережил ураган. Свитки, письма, отчеты, прошения. И целая гора рукописных жалоб, перевязанных дорогими лентами и скрепленных помпезными дворянскими печатями — все по одному и тому же вопросу.       Кейл Хенитьюз.       Точнее, леди Кейл Хенитьюз, с тех пор как неудобная перемена пола превратила самого безразличного героя королевства в рыжеволосую красавицу с острым языком и пренебрежением к социальному порядку. И теперь она случайно начала реформу в моде.       Больше никаких корсетов. Больше никаких нижних юбок. Больше никаких десяти килограммов одежды, чтобы просто попить чаю на светском мероприятии.       Он спрятал лицо в ладонях. — Почему я? — пробормотал он в ладони.       Как будто по призыву самой иронии судьбы, дверь открылась.       — Привет, — раздался голос Кейл, слишком непринужденный для человека, ответственного за восстание века.       Альберу не поднял головы. — Ты.       — Я, — сказала Кейл, плюхнувшись на диван в кабинете, как ленивая кошка. — Занят?       Он бросил на нее взгляд. — Ты в одиночку свергла три века модного угнетения и вызвала политические беспорядки на почве гендерного неравенства. Как ты думаешь?       Кейл пожала плечами. — Похоже, это твоя проблема.       — О, это так, — резко ответил Альберу, указывая на стопку писем. — Ты знаешь, сколько дворян жалуются мне, что их жены теперь отказываются носить корсеты?       — Пусть плачут, — беззаботно ответила Кейл. — Дышать — это основное право.       Альберу бросил на нее уничтожающий взгляд. — Один герцог назвал это «нападением на традиционные ценности». Другой утверждал, что его жена сбежала, потому что он не разрешал ей носить корсет.       Кейл улыбнулась. — Превосходно.       Альберу продолжил свою работу.       В дворцовом кабинете было необычно тихо, за исключением неумолимого скреба пера Альберу и легкого шелеста бумаги, когда он откладывал очередную петицию. На виске у него пульсировала вена. Чем дольше он пытался сосредоточиться на пересмотре налогов и экономической стабильности, тем сильнее нарастало его раздражение. А источник этого раздражения, этой муки, сидел прямо напротив него, совершенно не беспокоясь. Леди Кейл Хенитьюз. Заплетала волосы. И выглядящая как чертова картина.       Альберу сжал челюсти, когда осмелился снова взглянуть поверх своих бумаг. Только один раз. Это была ошибка.       Она сидела на диване, подтянув колени, повернувшись к окну, из которого лился свет. Ее волосы отражали каждый его лучик, сияя как солнечный свет, нет, как багряный — нет, как кровь аристократов, смешанная с солнечным светом. Или какая-то поэтическая чепуха, которую барды рассказывали бы в тавернах.       Она собрала волосы на одну сторону, свободно заплетая их, двигая пальцами. Ее профиль, освещенный солнечным светом, привлекал внимание своими нелепо длинными ресницами и вечно невозмутимыми глазами, которые каким-то образом заставляли его кровяное давление подскакивать каждый раз, когда они обращались в его сторону.       Альберу снова уставился на бумагу перед собой.       Кейл Хенитьюз в мужском обличье был уже потрясающим мужчиной, то же самое можно сказать и о ее женском двойнике, и это раздражало Альберу.       Сосредоточься. Ты — наследный принц. У тебя есть обязанности. Ты — профессионал. Ты не…       Он снова украдкой посмотрел. Теперь она закрепляла маленькую заколку на конце косы, слегка сжав губы в концентрации, прищурив глаза, как будто размышляла над решением его несуществующей бездельничающей жизни.       И она выглядела великолепно. Не в недосягаемом благородном стиле, к которому привык Альберу, а в стиле Кейл — резком, сухом и смелом, как будто она даже не подозревала, что наполняет воздух вокруг себя чем-то опасным. Как будто она не осознавала, что изгиб ее шеи, едва заметные движения рук, когда она завязывала косу, или даже легкое поднятие бровей, когда она глубоко задумывалась о чем-то неизвестном, были отдельными ударами по способности Альберу выполнять свою чертову работу.       Он уронил перо. Оно скатилось со стола и упало на пол. Альберу провел обеими руками по волосам, сдерживая стон. Это было несправедливо.       Он сражался с Белой Звездой. Вел переговоры с иностранными королевствами о союзах, сражался с Империей Могору, но почему-то ничто — ни одна вещь — не подготовило его к тому, чтобы смотреть, как Кейл Хенитьюз заплетает волосы, как будто это самая естественная и непринужденная вещь в мире.       Прошло тридцать минут.       Альберу наконец открыл ящик и вытащил знакомый круглый медальон. Он подошел и протянул его, сохраняя невозмутимый вид.       — Еще одна табличка? — спросила Кейл, уже приободряясь.       Альберу вздохнул. — Ты снова вызвала хаос в стране. Поздравляю.       Кейл с радостью приняла табличку, показав еще одну золотую табличку. — Вы меня балуете, Ваше Высочество.       А потом она улыбнулась. Небольшая улыбка, едва заметная, но она поразила его, как молния в грудь. Что со мной не так?       Альберу даже не осознавал, что смотрит на нее, пока ее глаза не обратились к нему, острые, оценивающие и ленивые.       — Что? — спросила она, притворяясь невинной.       — Ты раздражаешь, — пробормотал он, отводя взгляд.       — Что я такого сделал, хён-ним? — легко спросила она, потягиваясь и с удовлетворенным вздохом, от которого ее пальто слегка сползло с плеча — совсем немного, но достаточно, чтобы показать изящную линию ключицы и заставить Альберу переосмыслить свои жизненные выборы.       — Потому что ты… — начал он, но прервался, хмыкнув. — Неважно.       Кейл наклонила голову, глядя на него. — Потому что я что?       Он не ответил. Потому что что он должен был сказать? Потому что ты раздражающе красива? Потому что ты выглядишь так, будто сошла с портрета, предназначенного для того, чтобы преследовать одиноких мужчин? Потому что у меня сегодня десять встреч, и ни одна из них не будет столь важной или дезориентирующей, как изгиб твоих губ, когда ты улыбаешься?       Нет. Абсолютно нет. Он не собирался этого говорить.       Кейл просто посмотрела на него и снова стала играть с концом своей косы, явно довольная своей победой.       Альберу немного сгорбился, признав поражение.       А потом она встала. С точки зрения Кейла, Хён-ним — моя настоящая любовь, и это вполне вероятно, ведь именно он пообещал мне беззаботную жизнь, я попробую свой шанс.       И вот так она подошла к его столу, ее ботинки бесшумно стучали по полированному полу, и она остановилась перед ним, задумчиво напевая. Ее коса слегка покачивалась, когда она наклонилась.       Альберу выпрямился, инстинкты были начеку. — Что ты делаешь?       Кейл не ответила. Она наклонилась, губы ее искривились в чем-то, слишком похожем на ухмылку. Альберу замер.       Она определенно собиралась сделать с ним то же самое, потому что он слышал слухи о поцелуях, которые всегда упоминал его инструктор-ним, который всегда улыбался застенчиво, когда говорил об этом, Эрухабен, который теперь ходил с видом чрезмерно довольного собой, Рон, который говорил, что даже Бикрокс получил один. Розалин и Мэри говорят, что они тоже получили по одному.       Не то чтобы Альберу это волновало. (Он волновался.)       Но в последнюю секунду он отскочил рефлекторно. И губы Кейл приземлились прямо на кончик его носа.       Время остановилось.       Альберу смотрел широко раскрытыми глазами, румянец так быстро расцвел на его щеках, что он почувствовал, как жар поднимается до ушей.       Кейл моргнула. Затем тихо фыркнула. А потом громко рассмеялась, низко и весело, откинувшись назад и проводя пальцами по губам. Ах, похоже, даже Хён-ним, который обещал мне мечту, не является моей родственной душой.       — Это… не то, что я имела в виду, — сказала она, и это правда, потому что Кейл намеревалась сделать это на лбу Альберу.       Она развернулась на каблуках, не сказав ни слова, и направилась к двери, держа табличку под мышкой.       Альберу, все еще прикованный к стулу, пробормотал: «Зачем ты это сделала?!»       Кейл, остановившись в дверном проеме, оглянулась через плечо с раздражающим блеском в глазах. — Выглядело, что вам нужен перерыв, Хён-ним. Дверь за ней закрылась с щелчком. Альберу опустился на стул, уставился в потолок и застонал.

***

      10. Раон, Он, Хонг.       Малышей оставили на последнее.       Ночь мягко опустилась на Черный замок.       Один за другим остальные ушли спать — ворча, зевая, смеясь. Знакомое тепло наполнило ее грудь, когда она открыла дверь и увидела их — Раон свернулся калачиком в гнезде из одеял, Он расчесывала волосы брата маленьким гребнем с когтями, Хонг уже устроился с подушкой, в два раза больше его самого.       — Ты опоздала, человек, — фыркнул Раон, когда она вошла, хотя его хвост с явной радостью ударил по кровати.       — Немножко, — сказала Кейл, пожимая плечами.       — Ты целуешься без остановки, ня, — сказала Он, как всегда спокойная наблюдательница, с острым, но не злым взглядом.       Кейл моргнула, затем села на край кровати. — Откуда вы это узнали?       — Мы услышали это от Эрухабен-ним. И от Чхве Хана. И от Альберу, а также от дедушки Лемонада и Бикрокса. — Голос Хонга был приглушен подушкой.       Раон прищурился. — Ты целовала и наследного принца, человек?       — Это был его нос, — без выражения ответила Кейл, потирая виск. — Это был несчастный случай.       — Подозрительно, — пробормотала Он.       — Он, наверное, что-то замышляет, — сказали Раон и Хонг в унисон.       Кейл не стала это отрицать. Вместо этого она слабо улыбнулась, иронично, ласково, устало. — Я всегда что-то замышляю.       — Но ты все равно Кейл, ня, — пробормотал Хонг, сонно. — Даже с длинными волосами.       — У тебя такие красивые волосы, что иногда хочется заплести их в косу, ня, — добавила Он, поправляя одеяло на Хонге.       — Даже с красивым голосом, — вызывающе сказал Раон, хотя его щеки были розовыми. — Человек всегда остается человеком!       Это заставило ее задержаться. Сначала она ничего не сказала. Просто смотрела на них — свернувшихся калачиком, зевающих, сонных, милых и знакомых. Кейл потянулась к одеялу, укрыла их поплотнее, пригладив чешуйки Раона.       А потом, тихо, неожиданно, она начала напевать. Нежная мелодия с Земли, простая, незамысловатая. Такая песня, которую ты не осознаешь, что знаешь, пока не услышишь, как она звучит из твоих собственных уст. Ее голос был легким, мягким и теплым.       — Лаванда зеленая, дилли дилли, лаванда голубая…       Раон моргнул, хвост свернулся еще плотнее. Он наклонил голову, прислушиваясь, в его глазах было что-то мягкое и удивленное. Хонг перестал двигаться, просто смотрел на нее с выражением, которое Кейл не часто видела — благоговейным, мирным.       — Ты должен любить меня, дилли дилли, потому что я люблю тебя.       Ее голос не был чем-то особенным. Но он был теплым и нежным, как небольшая затишье в темноте. Он звучал естественно. Кейл сначала этого не заметила, пока слова не застряли у нее в горле, и она не посмотрела вниз, увидев три сонных лица, смотрящих на нее, как будто она только что произнесла заклинание.       — У тебя очень красивый голос, ня, — тихо сказала Он.       — Как у мамы, — прошептал Раон, а затем быстро опустил голову, смутившись.       Кейл моргнула. Ее рука потянулась, прежде чем она это осознала, откинув волосы Раона и поцеловав его в лоб. Затем Хонга. Затем Он. Одного за другим.       — Спокойной ночи, — прошептала она, голос ее был хриплым от чего-то, что она не хотела называть.       — Спокойной ночи, — хором пробормотали трое, уже наполовину погрузившись в сон.       Она легла рядом с ними, уютно устроившись между маленькими телами и теплыми одеялами. Раон прижался к ней, как всегда. Хонг свернулся калачиком под ее рукой. Он положил голову чуть выше плеча Кейл.       Это должно было быть идеально. Это должно было быть полноценно. Но когда Кейл уставилась в потолок, что-то внутри нее скрутило. Холодное.       Она выдохнула — мягко, с разочарованием — и положила руку на маленькую спину Раона, шепча, — Почему… почему я все еще не вернулся?       Ответа, конечно, не последовало. Только тишина спящих детей и далекий ветер, стучащий в окна. Она нахмурилась.       Я люблю их, прошипела она тихо, почти зло. Разве этого не достаточно? Я люблю их так сильно, что готов сжечь королевство ради них, так почему же они не являются моей так называемой истинной любовью…             Она застонала, уткнувшись лицом в подушку. Почему эта глупая магия диктует, кто является моей истинной любовью? Разве это не могут быть дети? Я сказал, что они моя истинная любовь! Это должно иметь значение!       Она слегка ударила подушку в знак протеста. Я ходил и целовал людей направо и налево — в лоб! Не смотри на меня так, Раон — пытаясь понять, кто из них моя настоящая любовь, но ни один из них не подходит! Даже глупый нос Альберу или ангельский поцелуй Чхве Хана!       Раон храпел.       Кейл трагически вздохнула. — Невероятно.       Тем не менее, когда сон приближался, и три ровных сердцебиения мягко пульсировали вокруг нее, боль уменьшилась. Не исчезла, не разрешилась, но, по крайней мере, ослабла.       Потому что, возможно, она еще не вернулась к нормальному состоянию. Но пока что… она все еще была Кейл. И они заботились о ней. Это, по крайней мере, никогда не изменится.

***

      10. Истинная любовь       Прошла неделя. Долгая, нелепая неделя.       Кейл Хенитьюз лежала растянувшись на диване в своей комнате, в тридцатый раз за день драматично вздыхая. Он смотрел в потолок, одна нога свисала с края дивана, длинные рыжие волосы рассыпались по подушкам — беспорядок, она похожа на музу с картины.       — Я поцеловал всех близких мне людей, которых знаю, — стонал он, проводя рукой по лицу. — Всех. До единого.       Лоб, щеки, около глаз, нос — никто не был пощажен. Он выдержал подозрительный взгляд Рона, смущенное молчание Чхве Хана, возбужденную улыбку Розалин, холодный взгляд Мэри, гордость Эрухабена, даже возмущенное выражение лица Альберу, когда воскликнул, — И ничего. Ни малейшего проблеска магии, никакого изменения, никакого света, никакой трансформации.       Только еще большее замешательство и неловкое молчание. Теперь она все еще женщина. И все больше устает от всего.       Она уставилась в потолок. — А что, если это был кто-то невозможный? Например… например, Ли Су Хёк? — Ее голос дрогнул. — Или Чхве Чон Су?       При этой мысли ее грудь слегка защемило — два человека, которых давно нет, но которые остались в ее записях. Люди, которые когда-то значили для нее все.       — О боже, — пробормотала она, — а что, если это был один из них? Я обречен оставаться таким навсегда?       Я же не могу целовать мертвых!       Она стонала все громче и громче, пока наконец не села с возмущенным вздохом. — Ладно. Неважно. Я сдаюсь.       Мне просто нужно избегать беременности, я могу пережить менструальные боли, по крайней мере… Надеюсь.       Затем она потянулась к ящику и вытащила из него тяжелый мешок с золотыми монетами — великолепно нетронутый. Ее запас на черный день. В тот момент, когда он коснулся ее ладони, что-то в ее душе успокоилось.       Кейл подняла его, прищурив глаза.       — …По крайней мере, ты никогда меня не предавал, — тихо сказала она монетам. — Ты всегда был со мной. В радости и в горе.       Она поцеловала его. И вдруг…       БУМ.       Ослепительный свет вспыхнул вокруг нее, как волшебный взрыв, ветер пронесся по комнате, опрокинув стул и развевая занавески. Воздух замерцал. Глаза Кейла расширились, когда его тело поднялось с земли в вихре магии.       И затем, так же внезапно, как и появился, свет исчез.       Кейл моргнул. Он посмотрел вниз. Широкая грудь. Острый подбородок. Волосы до плеч. Знакомое мужское тело.       — …Я вернулся? — прошептал он.       Кейл не знает, смеяться ему или плакать. Он снова проверил, погладив себя и посмотрев в зеркало. Определенно мужчина. Определенно Кейл.       Медленно он снова перевел взгляд на золотой мешочек, который все еще сжимал в руках. Он тихо вздохнул. Затем на его лице появилась кривая улыбка.       — …Деньги действительно лучшее, — сказал он.       Ведь после всего этого времени… истинной любовью Кейла был не человек.

Это были деньги.