ХРАМ. Трофим и Максиан

      Храму место нашлось на холме чуть южнее от крепости. Максиан долго допытывался через местного храмодела до князя, что лучше в пределах стен снести пару домов, но Велимир на своем стоял уверенно, не хотел людей крова лишать. Затем над чертежами думали долго, все никак не могли решить, как бы так колокольню поставить, чтобы с основанием здания сильно не мучится, - холм был хороший, заметный, да весь кривой. Целыми днями Макс просиживал с Ермеем и хранителем его Риммой в станице, следя за процессом. Один из вариантов так сильно ему не понравился, что он загнал дикого кота на стол, чтоб тот пролил чернила на пергамен. Храмодел разозлился страшно, гонялся за бедной животинкой, и спрашивал Господа, за что ему такое наказание. Рим шипел и выл, сдерживая ругань за гранью тонких губ, легкими полупрозрачными руками пытаясь задержать поток черной краски, чтоб не так сильно испортила набросок. Макс лишь хохотал от такого представления. Потом, конечно, стало жалко мужика, да и ангел его успел изрядно надоесть молодому товарищу нравоучениями о том, что так делать нельзя, и этого самого кота Макс в качестве извинений подсаживал Ермею на колени. Кот урчал и ластился, так под это урчание чертежи закончили и утвердили в присутствии Иодиния и Трофима.       Как только строительство началось, епископ написал письма в ближние крепости с просьбой направить ему помощников. Приехали быстро: трое игуменов со своими ангелами-хранителями. Трофим всех их знал и очень радовался, что встретился со старыми товарищами. Они много общались, делились забавными историями из путешествий за столькие годы разлуки. Дий, Инна и Феликс были сильно старше братьев, но Максу и Ярику с ними было говорить особо не о чем. Средний отмахивался, мол у него на стройке дел полно, еще не дай Боже кому-то на голову брус упадет или топор. Ярослав же просто сторонился.       Он много сидел на крышах домов, разглядывал людей, идолов, гладил собак и кошек. Много раз заглядывал в избы и вел долгие беседы с вечно ворчавшими на чужаков домовыми, хранителями скота и пастбищ, пытаясь убедить их, что скоро в них не будет надобности. Те от него только отмахивались, отвечали, что помимо человека у них дел по горло, да и от того, что люд в другую силу верить начнет, дерево стареть не перестанет, звери не перестанут болеть, а трава расти. Ярик тогда пожимал плечами, понимая, что от разговоров нет пользы, и расспрашивал о богах за стенами. Рано ему еще было выходить в лес. Да и не хотелось. Он смотрел в глаза коз и коров и вспоминал те самые черные глаза Человека-Лося. Какие же тяжелые были его шаги. Стоило только представить, какая сила удара может быть в его огромной руке, как кости может переломить один лишь взмах гигантских крепких рогов…       Часто он смотрел на то, как местные мужики тащат бревна на холм, как Ермей процессом заправляет. Максиан крутился над фундаментом, как бешеный орел над добычей: там балку держит, чтоб не упала, тут резчику глаза прикроет, чтоб щепки не ранили, все подлетал, кивал многозначительно, нашептывал им что-то, ругался сквозь зубы. Он может и вредный, но дело свое знал отлично. И что Ярославу в нем нравилось - уверенность, с которой порхал его брат над рабочими. Перья летели во все стороны, ни на секунду он не садился отдышаться и даже ночью сторожил недостроенный храм, не смыкая глаз постукивал по не доведенным до ума стенам, скрипел наполовину проложенной половицей, проверяя ее на прочность и качество. Одну ночь стояла страшная гроза, небо выло, царапали лицо острые капли дождя, а он все стоял, прижимаясь к балкам спиной, держал их руками, чтобы от ветра ничего не рухнуло. - Чего грустишь, м? Тоже хочешь доски постругать? - Трофим сел рядом и приобнял его за плечи, бережно поглаживая. - Лучше не лезь Максу под руку. Еще прилетит. - Я все думаю о том, как князь с Иодинием беседу вел. Говорил, Москва крестом столько людей обернуть не смогла, так всех поубивали. Одно дело, знаешь, слышать только об этом, и совсем другое видеть воочию, какое горе в сердцах поселяется. Жалко мне их… - Ярик… - Столько слов о любви, а крылья наших братьев человечьей кровью облиты так, что не отмоешь. Кресты на груди дружины столько боли в этих землях за собой оставили. Ты ведь столько о людях знаешь, Трофим. Ну неужели совсем никак без этого? Слово Божие такую силу имеет… - Не глупи, Ярик. - Внезапно старший стал совсем серьезным. Он сдвинулся чуть вбок, опуская руки и упираясь ими в траву. - Господь есть сама любовь, и он милостив к тем, в чьем сердце любовь живет. И кто Всевышнего не принял, тот от любви отказался. От сострадания отвернулся, от чести и праведности. Если чистой любви нет в человеке, то его и человеком назвать сложно… Долго ли проживет такой? Будет ли его жизнь лучше сорняка или ядовитого змея? Наше дело - души спасать. Кровь - это кровь, и ничего она не стоит, если помимо нее ничего нет в человеке. - Разве это возможно? - Он обернулся на брата, удивленно поднимая брови. - Как тело без души может быть? У них же есть жены и дети… Как тут без любви? - Ты еще маленький, Яша. - Недовольно отрезал Трофим, не глядя, - А я видел язычников в походах с Иодинием. Не этих. Настоящих. Они убивают без разбора, приносят в жертву своим идолам женщин и детей, они отравляют своих сыновей, чтобы те стали сильнее, отдают своих дочерей на съедение речным богам, они сжигают тела своих матерей и отцов, превращая их в бренную пыль. Нет в них любви, Ярослав. Только страх. Все эти ритуалы придуманы только чтобы спастись от великих незримых сил... А страх, знаешь, он разрушает. Он съедает тебя изнутри. Вскоре от души ничего не останется, кроме разочарования и злобы на мир. Я каждого человека люблю, и всех их могу простить. Не прощу только местных божков, что заложили страх в их неповинные души так глубоко и крепко, что от людей в них почти ничего не осталось. Сделали пустыми и глупыми… Как подумаю об этом, так сразу сердце замирает… Не жизнь это вовсе. - Дак уж если Дикие Боги виноваты, как ты сам говоришь, значит, первым делом с ними нужно разбираться. А там и в веру обернуть… - Не ты с дружиной ходил, не тебе судить! Твое дело не с грешниками, а с бесами разбираться. Господь человека создал любящим и нежным, а тот взял, и сам от этого отказался. И все они теперь живут в вечном грехе. И только обращением в истинную веру можно их спасти… А если они противятся, что тогда? Я не хочу оправдывать убийства, правда нет в этом ничего хорошего… Но лучше убить одного шамана, чем позволить ему плодить страх в народе ликами местного пантеона. Успел я наведаться в соседнюю крепость, посмотреть на этого кана и сына его шамана… Сколько же жизней было утеряно, Господи... Сколько невинных душ пало в его черных ритуалах. Отец его - пьяница и блудник, мать - мусульманка, брат - убийца… Оба ученика его прокляты и превратились в оборотней… - Он ненадолго запнулся и тяжело вздохнул с какой-то дрожью, словно вот-вот не выдержит, - Сестра младшая его… Совсем еще кроха, шесть лет всего… И ту колдовать обучил… Думаешь, станет он веру менять?       Младший молчал, а потому Трофим понимал, что с ним согласны. Он положил голову брату на плечо, ткань рукава быстро намокла, и Ярослав понял, что тот все-таки плачет. Сдержанно так, тихо, без голоса. Он часто так плакал. Многое успели повидать эти голубые глаза и воды чистой в них было достаточно, чтобы оплакать каждую заблудшую душу. - Поверь, Ярик… С людьми куда сложнее, чем с богами. И ты должен понять, что если они откажутся - значит слов уже недостаточно и делом должны заниматься другие силы. Всех неверных ждет смерть. Такова Воля Божья. И пусть их будут сотни и тысячи… Никак иначе быть не может, и нечего нам об этом спорить, другим мы с тобой должны быть заняты. Это вон - пусть Макс разбирается. Знаешь ведь ты, какой он у нас. Долго можно думать, какое бы слово подобрать, чтоб его не обидеть, а правда одна - его воспитали справедливым и жестоким. Ни ты, ни я не сможем с чистым сердцем человека с лица земли стереть, будь он хоть трижды грешник. Максиан не такой. Он знает, что если страх поглощает тебя целиком, то говорить и убеждать бесполезно, ни чувств иных, ни разума не остается. Только у него из нас троих хватит смелости закончить жизнь заблудшей души по своему усмотрению и направить его в чистилище. Да и не смелость его поведет, не дерзость… Преданность. Своими глазами он видел истинное лицо падших. И по рассказам его, - не люди они. Чистые бесы. Представь, сколько зла такое чудовище несет в этом мире, оставаясь безнаказанным…       Ярослав продолжал молчать. Он двинулся ближе к брату, прижимаясь щекой к кудрявым волосам и сжал в кулаках подол накидки. Трофим потихоньку расслабился, прикрыл глаза, а потом и вовсе тихо хихикал с того, как Макс пытался поторапливать крестьян неощутимыми пинками. Затем добавил шепотом. - Когда мы видели Лося… Ты ведь испугался, Яша… - Немножко. Просто не ожидал… - Не пускай его в свое сердце. Мы, ангелы, - свет и спасение рода человечьего. На нас большая ответственность. Микаэль тебе доверился. Есть в тебе сила с ними бороться, иначе отправили бы кого-то другого. Нельзя нам боятся. Ничего и никогда. Что бы ни случилось. Кроме нас некому им Слово Божие нести, некому кроме нас тепло Господне в сердце из крохотной лучины в пожар превратить. Мы с Максом поможем. Мы люд в веру обратим, исцелим, покажем им, что такое любовь, чтоб в них самих, в каждом эта любовь проснулась, потекла по рукам и ногам, и вместе с ней сам Бог. Если и не случится так, ты об этом не думай. Твоя задача - от страха их избавить, вывести из ближнего леса всех божков и морок… Нельзя тебе бояться. Чтобы одолеть страх чужой души, тебе сначала собственный, внутри себя самого, страх победить нужно… Если уж совсем плохо, попроси у Максиана бумагу, напиши письмо Микаэлю, пока время есть. Он совет дать сможет… - Я сам. - Гордо ответил ангел, встряхивая крыльями, словно сбрасывая с них пелену сковывающего чувства, - Я не боюсь сражаться, погибнуть не боюсь. Страшно только, что я не знаю, насколько они сильны и как долго это будет длится. - Недолго. Как только в христианство обернем местных, они перестанут подношения делать, боги сами уйдут. Позлятся и уйдут. Тебе главное гнев этот выдержать, а там уже и домой вернешься. - Так а если боги гневаются… - Верно. Сами боятся. Потому что знают, что проиграют. ***       Пока ставили храм, епископ с помощниками читали лекции крепостным, учили молиться и жить по-новому. Слово Иодиний сдержал, про греховность местных ничего почти не говорил, обещал людям защиту и путь в Царствие Небесное при послушании, читал отрывки из Евангелие. Князь всегда рядом сидел, молчал, глаза опустив, и взрослые тихо слушали, иногда вздыхали, охали, но кивали и не спорили. Детей обучали отдельно, лучше всех в качестве наставников им нравились игумен Дионисий с ангелом Инной и извозчик Степан. Сказками да песнями, играми разными им доносили веру. Ребятишки были только рады, а потому схватывали налету. Многое спрашивали, но не со злобой, не пытаясь задеть и обидеть, чисто из интереса. Замужние девушки одна за другой покрывали головы платками, мужики старательно работали на стройке поочередно, а в свободное время шастали по дичь, не заходя перед этим на капище, не прося идолов помощи. Резчики уже готовили кресты на плотных нитях для селян, пока деревянные. А серебряные Велемир заручился заказать позже за свои деньги у хорошего ювелира, знакомого Иодиния. Правда не всем, только тем, кто будет особо праведно себя вести. Как только здание достроят, икону, привезенную епископом, торжественно установят внутри и в этот же день освятят постройку, сожгут идолов и крестят местных. А потом сразу на покаяние.       Ярослав уже успел разузнать все необходимое о местных духах, кто они, где живут, чем их кормят. До крещения оставалось не больше недели. Братья провожали его в лес с особыми почестями, и Трофим, с письменного позволения учителя, на прощание поцеловал его в лоб, перекрестил, торжественно расправив крылья, и благословил.