ВЕЛИМИР. Вера и правда

      Ангелы вовсю готовились к въезду в крепость. Максиан торопливо проверял и пересчитывал бумагу, строчил письма в Верховенство, бурча себе под нос и ругаясь на кочки, не позволяющие выводить завитки и линии без осечек. Нужно было уведомить и о количестве нечистот в местных лесах, и о встрече с местным божеством. Он то и дело обращался к Трофиму с уточняющими вопросами, чтобы расписать все наиболее подробно, несколько раз сверялся с картой, делал небольшие зарисовки. Старший красочно и складно отвечал намеренно медленно и певуче, чтобы каждое слово было верно записано. Параллельно заплетал волосы в пышные тугие косы, чтобы не мешались, поправлял золотой ободок, чтобы челка не торчала, разглаживал растрепанное ветром и ветками оперение. Ярик молча надел доспехи и проверял тетиву лука, стараясь натянуть ее потуже. Учитель Микаэль заботливо предлагал ему взять меч покрепче, но ангел отмахивался: луком он владел лучше любого другого оружия, да и сталкиваться лицом к лицу с местными ему крайне не хотелось. Словом да правдой уж как-то разберуться. Тем более, когда люди Истинную Веру примут, Дикие Боги сами уйдут.       Как только лес закончился, перед путниками раскинулись широкие поля ржи, пшеницы и льна. Чуть выше, на холме, гордо вздымались высокие деревянные стены со смотровыми башнями. Судя по всему, князь велел встречать Иодиния со всеми почестями, а потому вскоре к путникам подошли местные мужики, заботливо предлагая помощь. Заранее торжественно открыли большие главные ворота, дружинники с поклоном пропустили телегу. Тут же набежали молодые юноши, снимая с лошади упряжь и заводя ее в стойло, откуда пахло свежей скошенной травой. Один из них, самый маленький, лет семи, подбежал к священнику и низко поклонился. Он был одет богаче других детей, глаза у него были темные-темные - такие епископ видел не часто. - Князю Велимиру уже доложено, батюшка! Он скоро выйдет, примет тебя. Вот-вот княгиня приоденется, и накроем стол. Как вы доехали? - Хорошо. А ты, я так пойму, Истибор Велимирович? Княжич молодой? - Верно! Откуда ж ты знаешь? Это тебе ваш Бог рассказал? - Ну что ж ты, мальчик, - священник рассмеялся и потрепал парнише густые темные волосы. - Отец про тебя писал много, да и слухи о тебе хорошие, говорят сильным князем станешь, мудрым. - Конечно! - Он шел рядом, немного вприпрыжку. - Мне еще пам Вайола сказал, что великим князем буду! - Пам Вайола? Это кто ж такой? - А ты не знаешь? Шаман вогулий. Он сын кана Саяна’Туи. Кан хороший, отец с ним дружбу много лет водит, часто в гости ведается. И меня с собой берет! Мне Сашик’Йя очень нравится. Дочь кана. Когда вырасту - в жены ее возьму! - Епископ хотел было что-то сказать, но его тут же перебили, показывая на скопище идолов, - Смотри, а это наши Боги! Матушка сказала, что вы нам нового привезете, намного лучше! Он в телеге у тебя? - Нет, что ты, Истибор… Мой Бог такой большой, что ни в одну телегу его не поместить. Он везде, вокруг нас… и даже в тебе! Мы ему здесь храм поставим. Красивый, деревянный. С колокольней. - Большой? А чего ж я его не чувствую? - Мальчик звонко рассмеялся, хватаясь за живот и торопливо его ощупывая. - Храм это же как изба, да? Мне батя рассказывал, что сейчас везде такие избы для Богов ставят. Бог там тоже будет жить? - Храм - это для людей. Чтобы ты мог туда прийти и с Господом пообщаться, коли душа того попросит. - Здорово! Это же как капище, получается, только целый дом! Надо будет обязательно ему принести гостинцы…       Иодиний не смог ответить достаточно быстро, чтоб его вновь не перебили. Ангелы шли чуть позади. Максиан щурился от солнца, рассматривая поселение, выискивая хорошее местечко для храма, да все никак не мог остановить взгляд: тут дома, тут кузня, тут коней да коров держат, тут идолы… - Ну и ну… Везде их понатыкали. Одного мало было, что ли? - Хватит ворчать, Максик. Смотри лучше, какие избы красивые. Вон, очелья видишь, навесы? Как будто кружево. И на колодце, ишь, какая резьба! Может, и на храме такое сделать? Или вот, тоже интересно - в Москве так не делают. Красота-а-а… До чего тут мастера хороши! - Да чего храм уродовать, Трофим? Местные зодчие хорошие, поди, только своих идолов резать и умеют или вон, телеги стругать… Для молитвы место нужно такое, чтоб ничего от веры не отвлекало. Ну прав ведь я, скажи, а, Ярик. Ну поддержи меня! - Он пихнул брата в бок локтем, отчего тот слегка пошатнулся. - Правда же красиво. Чертежи им храмодел выдать сможет такие, чтоб и тебе по нраву пришлись. Подзоры и правда недурно делают, окна совсем как будто в другой мир. Ничуть не хуже обрамления у нашей иконы, - задумчиво протянул младший, рассматривая местных обитателей. - Тоже мне сравнил: окна и икона. Ничего вы не понимаете оба. То-то вас Иегудиил в ученики не взял. - Люди тут странные… - Ярослав остановился и всмотрелся в небольшую рыночную площадь. - Совсем другие. - Странные? - Трофа встал за его плечо и тоже пригляделся.       Людей не слишком много, но шуму и беготни - предостаточно. Девушки в ярких подпоясанных сарафанах с вышивками бегали от лавки к лавке с большими корзинами, скупая ягоды и мед, металлические накосники блестели на солнце и звенели. Бородатые мужчины предлагали рыбу и мясо, парочка милых бабушек торопливо переступала ноги на ногу, не поспевая за шумными детьми. Те уже нашли каких-то котят и наливали в деревянные миски парное молоко. - А что в них странного? - Глянь, у всех обереги разные. Узоры разные совсем: тут - волнами, тут - углами. - И что же? - Старший недоуменно посмотрел на брата. - Кожа у всех разная, глаза разные, волосы... Одежда разная, словно с разных краев, разного времени. И мысли разные, и языки… И все Богу молятся… А какому - не понятно… ***       Князь Велимир был мужчиной высоким и сильным, хоть и выглядел совсем еще молодо. Священника он встретил на входе в хоромы в праздничной красной рубахе, почтительно пропуская того в дом, сразу в зал - обедать. Жена его ждала уже там, отдавая крестьянкам небольшие указания на счет блюд и убранства. В какой-то момент она обернулась, и стало видно, что не только волосы у нее черные, как у сына, но и кожа смуглая, глаза узкие, лицо - словно плоское. Одета была под стать мужу, только украшения на ней были совсем чужие: вперемешку с цветными деревянными бусинами висели камушки, металлические и костяные вставки, с повойника к лицу свисали золотые и серебряные обереги, фигурки животных, руны.       Она широко улыбнулась и указала руками на стол: - Рады мы тебя видеть, батюшка Иодиний! Заждались! Ты садись, кушай! Год у нас нынче урожайный - хлеба, мяса, всего навалом. Квасу налить можем. - Ох спасибо, дорогие, но я тут не для этого. Не наше это дело - пировать да праздновать, - епископ сел на лавку, ближе к князю и печально покачал головой. - А работы тут явно много еще будет… - Да, верно говорите, - девушка мило хихикнула и села с другой стороны. - Можно с вами с глазу на глаз побеседовать, князь? - Да, конечно, - Велимир кивнул жене. Та откланялась, подозвала сына со служанками и вышла, аккуратно прикрыв за собой тяжелую дверь. - А что? Тайна какая есть в этом? - Не то, что тайна… Жена у вас… - Вогулка. Верно. Дальняя родственница кана соседней крепости. - И что она о крещении думает? Вся вон увешана... - Да у нас, кроме этого, пока и нет ничего… Что нашла нарядного - то и надела. Вы уж простите нас. Как умеем… - И много у вас… вогулов в крепости? - Не так много. В основном наши все, пермские.       Иодиний перекрестился, отломил себе небольшой кусок хлеба, долго размачивал его во рту, решаясь на тяжелый, но крайне необходимый разговор. Велимир уперся локтями в стол и сцепил руки в замок, задумчиво упираясь подбородком в пальцы. Он не смотрел на епископа, слегка развернувшись лицом к двери вслушивался, как служанки тихо переговариваются с княгиней о бытовых делах. - Вы мне скажите честно, князь… Чего это вас потянуло к кресту? В ваших землях не так много людей к нему обернулось. Много пытались, долго. Слезами и кровью крестили. А у вас тут еще и дикари под боком, в добрых отношениях... Намешано всего, тяжко людям будет веру менять. Если вам кто врагом сделался, есть еще вокруг сильные дружины, али в Москву надо было писать сразу по вопросам военным… - Не в этом дело, батюшка… - Мужчина тяжело вздохнул и устало прижался к спинке стула. - Знаю я, что Столица всех в одну веру обернуть хочет. И знаю, сколько жертв от этого. Не хочу я крови на своих руках. Нехорошо так. Если по добру веру не примем, потом нам ее мечами и копьями в сердца толкать будут. Нечего время тянуть. Пока ласковым словом людей убедить можно, надо говорить. Потом поздно будет. - Так что же это? Вы люд крестить собрались не по вере, а так, уберечь от гнева столичного?       Велимир нахмурился и отвернулся, словно стыдясь собственных решений. Как-то в суматохе Иодиний и не поспел его хорошенько рассмотреть, а сейчас, в этой тяжелой тишине, прерываемой торопливыми шагами Истибора за стенкой, князь виделся во всей своей красе. И не ту красоту видел в нем епископ, которую обычно приписали бы человеку, хоть и с этим спорить причин бы не нашлось. Много других управленцев успел повстречать на пути своем Иодиний, и малое из них количество были похожи на местного. Ему было лет двадцать пять, не больше, силы физической в нем предостаточно, шея крепкая, спина так широка, что плечи приходится чуть поджимать, чтоб уместиться на спинке дубового обеденного стула. И во всей этой силе, во всей этой грубости большого человека таилась безумная душевная тоска и боль. И совсем не вязались его темно-серые глаза в своем естестве с тем некасаемым светом, что они источали. Не яркий он был, не костер и даже не свеча, совершенно по-иному он озарял все вокруг. Как грустное, печальное и безмолвное небо, в котором сияли звезды. И в этом свете не было излишней яркости и живости. Так отражаются души людей в глазах правителей, каждая искра - душа сестры, брата, сына, дочери, отца и матери, жены и мужа… Глаза-факелы были чаще у тех, кто ведет за своей мечтой, и даже если за ним идут, то, все равно, где-то позади. Такие глаза, как у Велимира, только у князей, кто со своими людьми стоит лицом к лицу. - А плохо это разве? Разве не в Христе спасение? Не в любви и единстве? Я слушал православных священников в ближних краях, и знаю, что они думают о таких людях. О моих людях, о моей вере. У нас здесь богов много, шаманы да колдуньи в каждом пятом доме, лес духами кишит под завязку. Принесете нам нового Бога - примем, как других приняли. Пусть хранит моих людей, как хранили Дикие Силы много поколений моих прадедов. Только живы пусть будут. Пусть дети ходят по этим тропам без страха и боли. У меня самого сын растет. Пусть князем будет на счастливой земле. А какой Бог ему помогает, мне все равно, лишь бы целы все остались. - Велимир… Так ведь… Господь Бог един. Я понимаю, чего ты хочешь, но ведь от всего старого вам отказаться придется… - Пусть откажутся! - Не выдержал князь, наклоняясь к столу и ударяя по нему кулаками. - Заставь их поверить! Не нужно им слов, что они грешные, не нужно пугать их бесами и чертями. Спасение им обещай! И я на твоей стороне буду. Правой твоей рукой. Можно без войн жить, и я видел, как это делают в других княжествах. Они лестью и золотом способны купить будущее своим детям, у меня ни того, ни другого нет. И откупиться-то можно только от человека, а от веры - никак. Знамя крещеных московитов перебило половину языческой земли, Лесные Боги их больше не спасают. Так пусть Господь спасет!       Мужчина опустил голову, безнадежно помотал ею, закрыл глаза рукой и долго молчал. - Трех братьев потерял я в этой войне. Жен их сжигали в кострах за ведьминские ритуалы. Крепости их пали, дети остались без матерей, их увезли в Москву, чтобы сделать такими же жестокими… Такое чувство, словно сама Парма давно от нас отвернулась и отдает на съедение Столицы… Страшно мне, Иодиний. - Так что же это… Сдаешься, выходит? - Видимо, сдаюсь. - Он пожал плечами, - А что мне еще остается?       Епископ тяжело вздохнул и неловко постучал по столу пальцами. - Это же не зов веры, Велимир… Это отчаяние… - А от чего, если не от отчаяния человек глаза к небу подымает? Сдаюсь, отец Иодиний. И всех людей своих сдаю. В рабство Божие.       Епископ хотел уже было что-то возразить и поднял взгляд на князя. Тут же желание говорить как рукой сняло. Глаза Велимира были честными, ясными, говорили больше него самого, и каждая мысль его беззвучная была наполнена искренностью и беспокойством за судьбу своих людей, стремлением уберечь, решить все без потерь и лишнего гнева свыше. Не бегством, не такой он был человек, - с гордостью сейчас он готов принять на себя ответственность за их жизни, без трусости и слабости, ведя чистым сердцем в светлое будущее. Не было в князе сомнения, открытым был его взгляд на мир, и отражение этого мира в намерениях и словах его твёрдых Иодиний не смел считать лживым образом. Казалось, что не на простой прием пригласили его, а на исповедь. А спорить, когда нет ни лжи, ни обмана, когда пришли за помощью и принять готовы ее беспрекословно, - дело предельно бестолковое и безбожное, потому старик промолчал.