1-2 Детство Кармира

1 В деревне нет места особенным. Поэтому когда в семье бедных земледельцев родился ребенок со светло-лиловой кожей, еще не развитыми рожками на голове, больше походящими на шишки, и небольшим, но уже заметным хвостом, это было проклятьем. Первые пять лет жизни Кармира прошли в заточении на чердаке или в амбаре для скота, когда в деревушку наведывались чужие. Он привык и быстро нашел общий язык с обитателями семейного амбара, быстрее чем с окружающими людьми. Коровы тёплым боком согревали его в стужу, куры доверчиво клевали крошки с его ладоней, а старый кот Бейзил с недоверием относящийся к чужим детям, давал ему погладить себя. Кармир научился различать их особенности, их повадки. Особенно многому он научился у Бейзила — выражать настроение хвостом и языком тела. Он чувствовал себя частью этого небольшого мира, мира который казался людям примитивным и от того глупым. Это сформировало у него убеждение: слово — ложь, а язык тела и рефлексы — правда. Мама всегда крепко завязывала на голове у Кармира сухую толстую ткань, чтобы прикрыть выпирающие, но еще совсем маленькие рога, а необычный цвет кожи объясняла редкой болезнью. Эти повязки душили, натирали кожу, а взгляд матери, полный жалости и ужаса, был для него самой мучительной загадкой. Он хотел её порадовать, стать «нормальным», но его тело предавало его с каждым днём. Рога упрямо росли, упираясь в ткань, вызывая тупую, постоянную боль. Выросший хвост удавалось лишь завернуть вокруг лодыжки под мешковатыми штанами. И эта боль, это напряжение, эта ярость от непонимания — стали топливом. Однажды, когда повязка соскользнула и мать в панике попыталась затянуть её туже, он закричал. Не от боли, а от бессилия. И из его маленьких сжатых кулачков, из самой глубины этого крика, вырвались первые искры. Они были жаркими, яркими и совершенно неконтролируемыми. Солома в углу чердака вспыхнула сухим треском. Пламя лизало балки. Мать в ужасе отпрянула. Кармир замер, очарованный и испуганный одновременно. Поэтому когда на его пятый день рождения к ним в деревню каким-то чертом занесло бродячий, но довольно зажиточный цирк, его судьба была решена. Хозяин, уловив слухи о «демонёнке», сам пришёл к ним во двор. Он говорил учтиво и мягко, глядя на Кармира, как на экзотическое животное. С интересом ученого, обнаружившего новый вид жизни. Родители долго не спорили. Они решили, что благо оставшихся детей ценнее одного. Продали Кармира за десять золотых, благодаря которым им удалось бы выжить ближайший год и закрыть долги. Для них это была сделка на выживание. Для него — окончательный и бесповоротный урок: его существование имеет цену. И эта цена — десять монет. Его чувства, его страх, его особенность — всё это можно оценить, взвесить и обменять. Кармир не вслушивался в слова. Но он видел, как отец взял мешок со звенящими в нем монетами. Даже не взглянул в его сторону. В ту ночь мать плакала, обнимая его так сильно, что ему было больно. Она целовала его рожки, его лоб, шептала сквозь слёзы: «Прости, малыш. Но так будет лучше для всех». Когда телега тронулась, увозя его в клетке для животных, Кармир не плакал. Он смотрел на удаляющиеся огоньки своей деревни, сжав в руке отданный на последок мамой кусок хлеба, и чувствовал, как внутри него что-то замерзает и каменеет. Тот самый огонёк, что тянулся к звёздам и вырвался в ярости, теперь не гас, а прятался. Глубоко. Чтобы однажды вырваться наружу и помочь ему показать миру, какого врага они себе нажили. В цирке никто не собирался его прятать. Наоборот, тут маленький мальчик с необычной внешностью или, как его звали насмешливо и порой недоверчиво, — чертенок — привлекал много внимания. Для Кармира это было непривычно, видеть все эти неискренние улыбки. Они все смотрели на него, как на предмет роскоши, часть шоу, а не на живое существо со своими чувствами, страхами и потребностями. Это был очередной зверь, как дрессированные львы и медведи. Но был один человек в цирке, чье отношение к Кармиру отличалось. Старый фокусник, чье имя Кармир не сразу запомнил. Оно показалось ему странным и нелепым по началу — его звали Ульрик. Его лучшие дни остались где-то в прошлом, вместе с ловкостью пальцев и блеском в глазах. Теперь он отвечал за реквизит и иногда, когда основной иллюзионист был пьян, выходил на манеж с устаревшими, но всё ещё работающими трюками. Ульрик не улыбался Кармиру слащавой, продажной улыбкой. Он не таращился на его кожу с жадным любопытством. Первый раз, когда их пути пересеклись, Кармир, загнанный в угол дрессировщиком, вырыл яму в песке манежа, пытаясь спрятаться. Ульрик, проходивший мимо с коробкой потертых шелковых платков, остановился. — Эй, чертенок, — сказал он хрипло, но без злобы. — Ты тут туннель в ад собираешься делать? Кармир, ожидавший пинка или крика, лишь глубже вжался в песок. Но Ульрик не стал его бить. Он поставил коробку и тяжело опустился на корточки рядом, скрипнув коленями. — Видал я таких, как ты, — пробормотал он, больше себе, чем мальчику. — Не по своей воле здесь оказавшихся. Показывают тебя, как диковинку, да? Он достал из кармана потёртое, липкое леденцовое яблочко на палочке, завернутое в бумагу. Развернул, лизнул его сам и протянул Кармиру, но тот не взял, только сильнее сжавшись в комок. — Ну и ладно, — вздохнул Ульрик. — Сам съем. Слушай сюда. Тут все — актёры. Ты, я, эти рычащие коты в клетках. Разница в том, что у них когти и зубы, а у нас… — он ловким, несмотря на возраст, движением выдернул из-за уха Кармира медную монетку, которой там не было. — …иллюзии. И умение выживать. Хочешь выжить — научись показывать то, что от тебя ждут. А внутри… внутри оставь что-то своё. Место, куда они не заберутся. Понял? Эти слова надолго пропечатались в памяти Кармира. Голос Ульрика не звучал фальшиво. Он был усталым, хриплым, но легким, как и его походка. Во всей его сущности не было того ощущения подвоха, как в остальных окружающих Кармира людей, особенно владельца цирка. Ульрик не стал его «спасать». Он не дарил подарков и не обнимал. Но иногда, проходя мимо клетки, где Кармира держали на ночь, он мог бросить туда краюху хлеба посвежее или тёплую, хоть и дырявую, тряпицу. Однажды, увидев, как дрессировщик бьёт Кармира плетью за непослушание, Ульрик не вмешался. Но вечером, когда все разошлись, он подошёл к клетке с баночкой вонючей, но целебной мази. — Держи, — буркнул он. — Чтобы не гнило. Ты им ещё деньги приносить должен. И пока Кармир, стиснув зубы, намазывал мазь на раны, Ульрик сидел на ящике рядом и тихо рассказывал сказки. Больше всего Кармиру нравилась история о лисе, с которым Ульрик часто сравнивал Кармира за его цвет волос. Кармир ярко представлял себе как лис ловко обводил охотников вокруг пальца, оставаясь свободным и живым. Но история не кончилась ничем хорошим. И когда Кармир узнал, что стало с лисом в конце, не сдержал слез и негодования. Из сжатых в кулак пальцев снова посыпались искры, как бенгальские огоньки. — Ого, — лицо Ульрика вытянулось от удивления. — Так вот ты какой. Опальный не только снаружи, но и внутри. Спрячь это, чертенок. Прячь до поры, учись им управлять, контролировать. Это не для их представлений. Это — твой козырь. Последний. Его показывают только когда всё кончено, или когда нужно спасать свою шкуру. Понял? Не для толпы. Для себя. Спустя пять лет жизни взаперти Кармиру, наконец, удалось претворить самое главное желание в жизнь. Ему выдался шанс сбежать. Охранник уснул прямо у его клетки, со связкой ключей торчащих из его кармана. К тому времени хвост Кармира был длиной почти в его рост. Мальчик рос как гриб после дождя, несмотря на то как худо его кормили. И благодаря хвосту ему удалось выдернуть из карманов охранника ключи. С замком пришлось помучиться дольше. Он не мог сразу попасть в замочную скважину и с минимальным шумом открыть ее. Наконец, дверь клетки скрипнула. Он выскользнул из-за клетки, прижавшись к тёмным стенам шатра. Его хвост, длинный и гибкий, волочился по земле, и он приподнял его кончик, чтобы не шуршал. Он был его новым, неожиданным оружием — не только для кражи ключей. Он чувствовал им вибрации пола, малейшее движение воздуха. Возвращая ключи на их исконное место — карман охранника — Кармир убедился, что тот спит. Мужчина только дернул носом, что-то пробормотав себе во сне. Кармир не паниковал, но все его тело было напряжено. Где-то вдали был слышен храп медведей, фырчанье лошадей. Он знал каждый милиметр, каждый угол в этом лабиринте уродства. Кармир двигался не как беглец, а как призрак — бесшумно, прячась за всеми возможными тенями, стараясь не попадаться никому на глаза. Ночь на улице встретила его молчанием и свободой, такими оглушительными, что у него закружилась голова. Воздух был холодным, чистым, без сладковатой вони толпы и сена. Кармир оглянулся на очертания цирка — этого монстра из ткани и страха, который был его миром. Ни капли сожаления. Лучи солнца только начали растекаться по грязным уголкам главной улицы сонного городка, когда Кармир выскользнул из тени близстоящих домов. Первые несколько часов своей свободы он провел в укромных уголках, умело прячась от нежелательных глаз. На нем был капюшон от плаща, который ему удалось утащить у телеги пьяного и сонного купца, перед наступлением утра. Плащ был пыльным, пропахшим дешёвым вином и табаком, но также тёплым и, главное, с огромным капюшоном. Кармир натянул его на голову, и тень скрыла не только его рога, но и половину лица. Теперь он был просто бродягой, каких много на больших дорогах. Его план был прост и безупречен: он помнил, как цирк приезжал в этот город. Значит, где-то здесь была река. А где река — там и мосты, рыбацкие лодки, баржи. Вода уносит следы лучше всего. На другом берегу не станут искать. Он пробирался по задворкам, инстинктивно избегая открытых пространств. Его хвост, завёрнутый вокруг ноги под плащом, неловко мешал двигаться, но он уже научился с этим жить и терпеть такие мелкие неудобства. Запах — сначала едва уловимый, а потом всепроникающий — настиг его в переулке за пекарней. Тёплый хлеб. У него заныл желудок, во рту скверно засвербело. Но пекарня была на виду, там уже толпились люди. Слишком рискованно. Тогда он заметил открытую форточку в подвале соседнего здания — трактира «Дремлющий вепрь». Оттуда тоже пахло едой, но ещё и дымом, человеческим потом и чем-то… металлическим. Пахло безопасностью толпы, где можно затеряться. Решение созрело мгновенно. Он проскользнул внутрь, прижавшись к сырой стене, и пополз на звук голосов и звон посуды вниз. В полумраке подвального помещения его взгляд сразу выхватил одинокую фигуру на бочке у крайнего стола. Не городского щёголя, а дорожного волка — в поношенной коже, с седыми прядями в бороде и спокойными, всё замечающими глазами, которые изучали карту, расстеленную на коленях. Рядом на столе лежал кисет, от которого исходил тусклый, манящий звон монет. Но больше Кармира привлекло другое: на краю того же стола стоял глиняный котелок, от которого поднимался дымок, а внутри булькало что-то густое и сытное, пахнущее мясом и приправами. Голод заглушил осторожность. Расчёт был на скорость: один бросок, хвост обвивает ручку, рывок — и он уже выбегает на улицу. Прямо как фокус со скатертью. Его тело напряглось, как пружина. Он сделал шаг… И в этот миг сидевший, казалось бы, погруженный в карты мужчина, не глядя, поймал его за запястье. Хватка была не грубой, но абсолютно неоспоримой, будто железный капкан, захлопнувшийся на птичьей косточке. «Не только руки, но и хвост воруют, — прозвучал тот же спокойный, хриплый голос. — Интересная модификация». Кармир попытался вырваться, оскалился и зашипел, но его тут же осадил звук тяжёлых шагов и грубый окрик, раздавшийся со стороны входа в трактир. Из утреннего тумана в дверь ввалился человек с опалёнными бровями и бешеным взглядом. Не думая, Кармир полез под стол. Там он свернулся в тёмный, дрожащий комок под грубыми досками столешницы, воняющими старым пивом и жиром. Перед собой он видел только чужие ноги — грубые ботинки следопыта и потрёпанные сапоги циркача. — Эй, старик! Видел тут беглого уродца? Лиловый, с хвостом! — голос циркача резал воздух, как тупой нож. Сапоги следопыта не шевельнулись. Раздался спокойный, тягучий звук — он отпивал из кружки. — Уродцев не видел. А тебе не кажется, что ты портишь мне утренний завтрак? — Он здесь должен быть! Следы ведут сюда! — циркач сделал шаг вперёд, и Кармир еще сильнее прижался к стене, затаив дыхание. Тут сапоги следопыта наконец сдвинулись. Он встал, и его тень накрыла половицу перед столом. — Следы, говоришь? — голос зазвучал тише, но как-то… плотнее. — А я вот вижу другие следы. Вижу человека, который вваливается в трактир с угрозами, мешает честным людям завтракать. И пахнешь ты, друг, гарью. Не спалил ли чего? Кармир под столом замер. Следопыт даже не посмотрел в его сторону. Он не собирался его сдавать? — Это он поджёг шатёр, чертов щенок! — взвыл циркач. — Моя собственность! Десять золотых стоил! — Десять золотых, — повторил следопыт задумчиво. Раздался лязг — он, видимо, взял в руки свой кисет. — Немало за обгорелый шатёр и нервотрёпку. А если я тебе скажу, что твой «щенок», возможно, утопился в реке, спасаясь от пожара? Искать будешь? Или сократишь убытки? Под столом сердце Кармира бешено колотилось. Он понимал намёк. Понимал игру. Этот человек не выдавал его. Он… торговался. За него. Но зачем? Циркач замычал, обдумывая. Жадность боролась с расчетливостью. Но жадность, подпитанная намёком на лёгкие деньги, сдала назад. Уж лучше получиь что-то, чем потерять все сразу. — Сколько? — выдавил он. — Пять золотых, — без заминки сказал следопыт. — За то, что ты уйдёшь и забудешь дорогу сюда. И за твою «утонувшую» собственность. — Восемь! — Шесть. И мое терпение на исходе. — Шесть так шесть, давай сюда! Раздался звон монет. Тяжёлые шаги циркача удалились, дверь хлопнула. Наступила тишина. Потом сапоги следопыта приблизились к столу. Он не нагнулся. Просто поставил на пол рядом с краем столешницы ту самую кружку с тёплым молоком и ломоть хлеба с толстым слоем сала. — Когда вылезешь, — сказал он ровно, — поешь. Потом поговорим. Ты мне теперь шесть золотых должен. И я не циркач. Со мной счёт строгий, но честный. И он отошёл, снова усевшись на бочку, будто ничего не произошло. Кармир лежал под столом, глядя на еду. Его мир, который час назад был чёрно-белым — беги или умри, — внезапно заиграл новыми красками. Долг. Не рабство, не собственность. Долг. И какое-то странное, суровое уважение в том, как с ним обошлись — не как с вещью, а с чем-то живым, что может отплатить за свои поступки. Он медленно высунул руку из-под стола, схватил хлеб и оттащил его к себе. И впервые за многие годы это было что-то вкусное, сытное. 2 Следопыт не жалел денег на еду ни для себя, ни для своего подопечного. Еда была гарантом хорошего здоровья, а здоровый человек работал лучше и был выносливее. По дороге до его хижины, которая пешим ходом занимала почти сутки, следопыт, представившийся Бенедиктом, накупил одежды для Кармира. — Плащ на тебе великоват, будет только мешать. К тому же он грязный и старый, лучше выбросить. — С такими словами он протянул мальчику сверток одежды. В ней были новая пара штанов, рубаха, теплый жилет, накидка с капюшоном и сапоги чуть большего размера, но не сильно — ноги Кармира в них не плавали. «Пойдём», — сказал он Кармиру, выходя из лавки со свёртком. Он вёл его не к постоялому двору, а в глухой, закоулочный дворик за рядом складов, куда выходили задние двери лавок. Там пахло мусором и кошками, но людей не было. Бенедикт прислонился спиной к стене, перекрывая собой вход в узкий проход, и кивком дал сигнал Кармиру. — Переодевайся. Быстро. Я смотрю в ту сторону. — Он демонстративно повернул голову, уставившись на противоположную стену, дав мальчику иллюзию уединения, но оставаясь на страже. Его осанка, широкие плечи и рука, небрежно лежащая на рукояти ножа, ясно говорили: «Никто не пройдёт». Для Кармира это было странно. Никто раньше не охранял его, пока он раздевался. Не было личного пространства, даже такого крохотного. Все делалось на виду, как у всех цикровых животных. Он сбросил ворованный плащ и рваньё, быстро натягивая купленные вещи. Ткань была грубой, но чистой. Последним он накинул новый плащ. Теперь он выглядел не как беглый циркач, а как… подмастерье. Немытый, испуганный, но принадлежащий кому-то. К этому суровому человеку у стены. — Готово? — спросил Бенедикт, не оборачиваясь. Кармир крякнул в ответ — звук, больше похожий на «угу». Только тогда Бенедикт обернулся, быстрым, оценивающим взглядом окинул его с ног до головы, кивнул — «сойдёт» — и ткнул большим пальцем в сторону выхода из двора. — Пошли. До хижины ещё далеко. К вечеру, когда ноги гудели от непривычной нагрузки, Бенедикт остановился у сооружения, стоящего у самого края леса, сразу где город заканчивался. Хижина была невелика, сложена из тёмных, смолистых брёвен и казалась естественным продолжением леса. Она не была бедной — крепкая соломенная крыша, массивная дверь с хорошим засовом, небольшое, но застеклённые окна. От неё веяло не нищетой, а осознанным уединением и близкой к природе простоте. Бенедикт отодвинул незаметную с первого взгляда щеколду и толкнул дверь плечом. — Заходи. Не топчи грязь. Внутри пахло дымом, сушёными грибами, кожей и чем-то металлическим — оружием. Было чисто, почти аскетично. У стены — узкая койка, застеленная звериной шкурой. У очага — грубо сколоченный стол и табурет. На полках — банки, связки трав, инструменты. Ничего лишнего. Кармир замер на пороге, опасаясь нарушить этот строгий порядок. Бенедикт, сбросив свою поясную сумку, указал на угол, противоположный койке. — Твоё место там. Спи на полу, пока не заработаешь себе лежак. — В углу лежал свернутый в рулон плотный войлок — жестко, но лучше, чем голая земля. Потом Бенедикт подошёл к очагу, ловко разжег огонь с одной щепки и поставил на железную подставку чугунный котелок. — Дрова в сенях. Принеси охапку. Воду — из колодца за домом. Дай знать, если ведро слишком тяжело. Но Кармир не сразу сдвинулся с места. Его взгляд приковал камин. Он вспомнил про слова Ульрика о его способности и уже собрался было показать, что умеет. Что он не бесполезный, не обуза. Тогда Бенедикт точно будет его уважать, может даже наградит чем-нибудь. Не думая о последствиях, движимый внезапным порывом доказать свою ценность, Кармир вытянул руку в сторону очага. Он сосредоточился на тлеющем угольке. От его пальцев с сухим треском оторвалась жаркая, яркая искра и метнулась к щепкам. И в тот же миг его рука была схвачена в стальной обхват и резко сдёрнута вниз. Кармир ахнул от неожиданности и внезапной боли. Бенедикт, двигавшийся с тихой яростью рассерженного хищника, оказался прямо перед ним, его лицо в сантиметрах от Кармира было искажено не страхом, а леденящим, безжалостным гневом. — Что ты себе позволяешь? — прошипел он, и его голос был тише шепота, но резал, как сталь. Искра угасла, не долетев. В воздухе запахло озоном и страхом. Кармир попытался вырваться, но хватка только усилилась. — Ты думаешь, это игрушка? — Бенедикт говорил, не повышая тона, но каждое слово вбивалось, как гвоздь. — Чтобы хвастаться? Чтобы дрова не носить? Ты видел эти стены? Они деревянные. Одна твоя «искра» в неумелых руках — и через полчаса от этого дома останется пепел. И ты в нём сгоришь первым, потому что не знаешь, как из него выбраться, когда всё вокруг в огне. Он отпустил его руку с таким отвращением, будто обжёгся. — Твоя сила — не преимущество. Пока ты не научишься её контролировать на отлично, она — угроза. Мне, этому дому и тебе самому. Понял? Кармир, бледный, кивнул, глотая ком в горле. Его спесь и порыв были разбиты вдребезги одним точным ударом. — А теперь, — Бенедикт отступил на шаг, его взгляд снова стал холодным и оценивающим. — Иди. Принеси дрова. Как все нормальные люди. Воду. Потому что магия не напоит и не накормит. И запомни раз и навсегда: здесь ты учишься выживать, а не красоваться. Покажи мне свою ценность через труд, а не через фокусы, которые могут нас всех убить. Кармир, не говоря ни слова, шмыгнул в сени. Его щёки горели от стыда, но в голове, поверх унизительного стыда, засела новая мысль, наблюдение. Бенедикт не испугался его силы. Он испугался его неконтролируемости. И в этом, как ни странно, было больше уважения, чем в любом восхищении. Его особенность восприняли всерьёз. И несмотря на то, что она представляла опасность, ее можно было обуздать. Главную проблему Кармира можно было решить. Он вышел во двор, глубоко вдохнув холодный ночной воздух. Рука, которую сжимал Бенедикт, всё ещё ныла. Он посмотрел на свои ладони. В них была сила, которая могла жечь. Но теперь он понял: пока он не научится её держать в узде, она сожжёт в первую очередь его. И тот единственный шанс на жизнь, который ему дали. Он направился к поленнице. Его первый урок магии от нового учителя был выучен. Нужно было научиться контролировать себя, для своей же безопасности.