Глава 1, часть 2: Эхо недавнего прошлого

Очнувшись в палате больницы, первое, на что я обратила внимание, — это тишина и запах трав. Чувствовала я себя, откровенно говоря, паршиво. Физически, насколько я помню, ничего, кроме удара затылком о землю, я не получала. Руки, которые я помнила разодранными, почему-то сейчас были абсолютно целы — ни царапинки. Чудо какое-то, так как не думаю, что пролежала в больнице достаточно долго, чтобы всё зажило, как будто ничего не было. Мне удалось приподняться с кровати, но я старалась не шевелиться слишком активно — кто знает, возможно, я себе сотрясение заработала.Когда я говорила, что тут тихо, то именно это и имела в виду: единственное, что я слышала, — это лёгкие шаги за дверью. В палате я лежала не одна — со мной было ещё двое взрослых, которые всё ещё оставались на своих койках. Видимо, спали или же ещё не приходили в себя. Деваться мне некуда, и я даже не знаю, какой сейчас день, сколько я вообще тут пролежала. И будет ли меня кто-либо забирать? В голову ударила картина последних секунд жизни матери. Я посмотрела на руку, за которую она держала меня в последний раз. Я знала эту женщину лишь два года. Все эти два года она была подавленной, без искры в глазах, всеми преданной и попавшей по несчастью в ад наяву. И всё равно — эта женщина не возненавидела ребёнка, который втянул её в этот кошмар, и дала мне возможность жить. Именно благодаря ей я выжила: два года своей новой жизни и во время этой катастрофы. Последние секунды её жизни стали единственными, когда я увидела эмоции в её глазах... Моя рука стала казаться мне размытой, и только после того, как я ощутила соль на губах, я поняла, что плачу. Не было никаких истерик — всего лишь слёзы, капающие из глаз. Я не считала эту женщину матерью, но она сделала для меня слишком многое, чтобы мне не было грустно из-за её смерти. Протерев лицо от слёз рукавом больничной одежды, я увидела то, чего до этого не было на моём запястье. Маленький, будто татуировка, неровный круг, окружённый непонятными мне мазками. Сколько бы я ни пыталась стереть этот неизвестный мне рисунок с руки — не получалось. Я прекратила свои попытки только тогда, когда дверь палаты открылась, и в комнату зашла девушка — насколько я поняла, местная медсестра. Она сразу же оживилась и подошла ко мне. Стоило мне открыть рот, чтобы задать такой важный для меня вопрос, как её рука слегка засветилась зелёным светом. Стоило мне это увидеть — мой рот автоматически закрылся. Данную магическую руку провели по мне, как какой-то металлоискатель на ЕГЭ. Чему-то себе кивнув, рука девушки потухла, и она чиркнула что-то в своих бумажках. И всё-таки, надо спросить:— Простите, а как долго я тут? Медсестра подняла лицо, устремив взгляд вместо бумажек на меня. Она понимающе кивнула и таки ответила:— Недолго. Тебя привели сюда примерно десять часов назад с лёгкими ушибами — даже сотрясения удалось избежать. Обошлась лёгким испугом, так сказать. Как ты себя чувствуешь? Удовлетворённая ответом, я кивнула ей и продолжила диалог:— Я чувствую себя нормально, правда, голова слегка болит... Можете ответить честно, что со мной будет? Пришла неприятная реальность: единственный человек, который относился ко мне более или менее нормально, умер, а мудак, который довёл её до такого состояния — по совместительству мой отец — является единственным возможным для меня опекуном. С такими перспективами уж лучше в детдом. Медсестра посмотрела на меня слегка печальным взглядом, но всё равно держалась профессионально. — Мне жаль, но твою маму нашли рядом с тобой, и никто ей уже не смог помочь — она умерла на месте. Что касается твоего отца, Мичико-чан, он погиб, когда его уже привезли в больницу. Скорее всего, тебя заберут в приют вместе со всеми остальными детьми, которым не посчастливилось остаться без родителей. В комнате настала привычная ранее тишина, которая продлилась недолго.— Понятно... Спасибо вам. — Как зовут эту девушку? Увидев замешательство на моём лице, девушка решила не ставить меня более в неловкое положение и назвала мне своё имя:— Цубаки. — Спасибо, Цубаки-сан. Можно ещё вопрос? Ответом был лишь лёгкий кивок, но и этого было достаточно.— Как долго я буду в больнице? — Самый долгий срок, который я могу тебе сейчас назвать — это неделя. Нам надо убедиться, что всё обошлось для тебя без каких-либо серьёзных травм и последствий, которые мы могли не разглядеть. Если ты будешь слушаться и следовать лечебным рекомендациям, то срок сократится до 3–4 дней. А точно ли я хочу сокращать срок? Мне надо всё обдумать, а пока я тут, то меня вряд ли будут беспокоить. Да и мне два года — если я покапризничаю или откажусь делать, что мне скажут, не думаю, что сильно удивятся. — Я вас поняла. Спасибо, Цубаки-сан. На этом и закончился наш культурный и чертовски деловой разговор, после чего осмотр «металлоискателем» прошли мои лежачие соседи по палате. Сделав ещё пару заметок, Цубаки-сан благополучно покинула палату. Так что я говорила по поводу бунтарства? Стоило медсестре покинуть палату, как я сразу предприняла попытку встать с койки. Голова слегка кружилась, а ноги побаливали, но всё было терпимым. Первое, что я поняла, когда спрыгнула с кровати, — это то, что под кроватью что-то лежит. Нагнуться было просто, и, видя, что было под кроватью, даже нужно. Мамина сумка. Вытащить сумку из-под кровати я вытащила, но вот выпрямиться обратно не получалось ни в какую, поэтому я приняла единственно возможную логическую позу — позу сидя.Сумку знатно потрепало: лямка была порвана, два торчащих лоскутка — всё, что осталось от бывшей лямки. Сама сумка также была пыльной. И всё же, хорошая сумка: всё содержимое осталось на месте — свитки, метательное оружие и, последнее, та самая книга по азам пользования чакрой, которую я в тот день откопала в библиотеке. Она всё-таки не забыла её. Стало так печально на сердце... Я никогда не пойму, как она могла любить меня. Положив всё обратно в сумку, я спрятала её под подушкой — чтобы наверняка никто не украл. Всё-таки там были свитки с печатью клана Узумаки. В следующий раз медсестра пришла уже с подносом больничной еды. Мир другой, а все больницы одинаковые — еда тут тоже не ахти. Поэтому для пущей убедительности я упрямилась есть жижецу, которую Цубаки-сан назвала кашей. Тут попахивает чёрными делишками — по-любому здоровых людей своей стряпнёй травят, чтобы им реально медицинская помощь понадобилась. Я в такие игры не играю, дамочка. Наше великое противостояние продолжалось до тех пор, пока Цубаки-сан с очень дружелюбной улыбкой не ознакомила меня со своими методами кормления детей: привязка по рукам и ногам к койке и заливание еды в рот через воронку.Звучит достаточно убедительно, чтобы не допустить подобного и взять ложку в руку. Да и я покапризничала достаточно. Рисовая каша. Без соли. Я уже ненавижу это. Худшая еда, которую я только пробовала. Даже некому мне, бедной, передачки с нелегальными в этих стенах вкусностями таскать. И мне с этим мириться, пока я тут...А может быть, я хочу уйти и пораньше. Я точно хочу уйти пораньше, и это абсолютно полностью связано с местной едой — это тихий ужас. После того как меня выпишут, я максимально буду избегать попадания в больницу. Следующего раза я не выдержу, так как убеждена, что уже после выписки кошмары, где Цубаки-сан с подносом в руках в главной роли, будут беспокоить меня ещё приличное количество времени. Мои сокамерники — а точнее, два других пациента, которые упорно играли в жмуриков — всё ещё не приходили в себя. Это однозначно сыграло мне на руку, так как можно было без страха пока не прятать сумку. Вот только кто бы подумал, что стоит мне коснуться свитков с клановым гербом, как они магическим образом всосутся в «загагулину», нарисованную на моём запястье. Сразу же вспомнилось, как мать у меня отжала эти свитки, когда я их впервые нашла, со словами: «Рано». Дежавю. Так и осталась я с одной книженцией по основам в руках. И всё-таки, как только люди пальцы не ломают при использовании ручных печатей? Смотрю на картинки — и вижу лишь ручной твистер. И это посреди боя использовать?! А ведь без них, насколько я поняла, вообще никак с чакрой не поработаешь. Остаётся разве что обречённо вздохнуть и учить. Как минимум, в больнице никто меня не побеспокоит — кроме Цубаки-сан, которая машет мне своей светящейся зелёной ручкой и кивает, удовлетворившись результатом. Остаётся только додумывать — это у неё рентген встроен в руку или она просто упорно меня радиацией заражает? Не то и не другое — стоило лишь поинтересоваться, и мне вкратце описали, почему эта рука светится зелёным. Оказывается, это лечебная техника, которой по мне проходились вскользь, чтобы просто прощупать моё состояние. Называется Шосен-дзюцу. Предназначение техники заключается в лечении внешних ран; её также можно применять при внутренних заболеваниях. Звучит чертовски полезно.И, конечно, в этом процессе участвует чакра, а сам Шосен является очень опасной штукой в неумелых руках — скорее калечит, чем лечит, при отсутствии контроля чакры и необходимых знаний в её использовании.Стоит узнать об этом дзюцу получше в будущем. В моём положении я решилась испытать удачу и надавить на местных взрослых тем, что я — ребёнок. Именно поэтому в следующий раз, когда зашла Цубаки-сан, я со слезами в больших детских глазах попросила её об одной маленькой услуге, которая очень важна для меня. Скрипя сердцем, добросердечная медсестра всё же согласилась выполнить мою просьбу, но сказала, что это займёт время, и, скорее всего, просьба будет выполнена только к моей выписке, которая, как мне сказали, намечалась достаточно скоро — а если точнее, то через два дня. Осталось только улыбнуться и в душе порадоваться, что детское обаяние — мощная сила. Два дня с гаком — и уже настал день выписки. С ручными печатями всё ещё туго, но я смогла убедиться на практике, что есть шанс обойтись без поломанных пальцев. Как и сказала Цубаки-сан, мою просьбу действительно смогли выполнить ко дню моей выписки, и в приют я шла с уже знакомой — явно большой для двухлетнего ребёнка — сумкой на плече. Лямка стала чуть короче за счёт того, что те лоскуты бывшей лямки выровняли и пришили заново. Сумку также не поленились помыть, а приятным бонусом добавили маленький подсолнух на нижнем краю сумки. Провожали меня не одну — вместе со мной шла ещё парочка детей, большинство выглядели старше меня. Самым запоминающимся в этом мелком походе от одного здания к другому были опечаленные лица детей, которые только что потеряли свои семьи. Но что было отвратительным — это полные жалости взгляды прохожих. Я ненавидела жалость к себе ещё в прошлой жизни — она заставляет тебя чувствовать себя вечной жертвой, которой постоянно нужна чья-то помощь и снисхождение. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Провожал нас мужик в уже знакомом зелёном жилете. Похоже, это местная военная форма. Так как торопиться нам было некуда, у меня было время разглядеть нашего сопровождающего детальнее. Каково же было моё удивление, когда я увидела на его лбу какой-то железный прямоугольник с очередной незнакомой мне «загогулиной».Был бы этот мужик пообщительнее или хотя бы не делал морду кирпичом — можно было бы и спросить, но увы. Наш сопровождающий оказался полнейшим сухарём и, по всей видимости, партизаном: довёл нас до, как я понимаю, здания приюта, не сказав ни слова, лишь передал ожидавшей у входа немолодой женщине стопку бумаг — и исчез, будто его тут и не было. Всё становится чудесатее и чудесатее. Пятерых детей оставили на попечении детского приюта. Директрису, как позже выяснилось, звали Ама, а обращаться к ней следовало исключительно «Ама-сан». Стоило нам ступить в здание, как сразу посыпался список правил, действующих в этом заведении. Из всех правил я запомнила лишь одно-единственное, так как успешно прослушала остальные: «Не создавать проблем приюту». Очень субъективно, однако. На вид женщине было лет этак пятьдесят: в выцветших коричневых волосах явно виднелась седина. Несмотря на немолодой возраст, тело казалось крепким, а кожа — относительно подтянутой. Единственное, что выдавало её возраст, — это неглубокие морщины у переносицы и губ, совмещённые с суровым взглядом человека, повидавшего эту жизнь. Под конец монолога директриса посмотрела на всех новоприбывших оценивающим взглядом и велела следовать за ней. Женщина начала осматривать почти каждую вторую комнату на пути — видимо, в поисках свободной кровати.Этот жест, в сочетании с тёмными кругами под глазами всех встречающихся в здании женщин и отрешёнными лицами детей, которые уже были здесь до нас, ясно давал понять, что в последнее время сна всем критически не хватало. Количество сирот возросло многократно после того ужасного происшествия — настолько, что нет ни точной цифры свободных кроватей, ни какого-либо плана по размещению детей. Всё произошло слишком внезапно, и всех детей, лишившихся крыши над головой и родительской опеки, сбагрили сразу в приюты. Исходя из этих аргументов, покапризничать и попытаться выбить хоть те же самые уроки правописания не выйдет — ни у кого сейчас нет времени, чтобы обучать какую-то двухлетку писать. Буду тогда пока не высовываться, набивать себе баллы за простоту и скромность в запросах. А может, и по мелочам помогать буду, чтобы создать себе определённый образ в глазах местных воспитательниц. Подумаю над этим чуть позже — надо пока обжиться в этом приюте и освоиться. Распределение по комнатам много времени не заняло. Меня разместили в одной из комнат на первом этаже, где уже к моему заходу было ещё трое детей, которые выглядели постарше меня: два мальчика и девочка, которая казалась самой старшей. Я не особо обращала на них внимание — они пока неважны для меня. В первую очередь нужно озаботиться другими вопросами.Доверять никому я пока не собираюсь. Из вещей у меня сейчас только немного одежды, которую любезно отдала мне Цубаки-сан перед выпиской, со словами, что её племяннице эта одежда больше не нужна. Словами не описать, насколько я благодарна этой женщине. И, конечно, та самая книга с основами местной шаманской магии. Проблема в том, что я не уверена, что никто не попытается украсть у меня что-либо из моих немногочисленных вещей... Итого: я уснула, обнимая свою сумку, набитую всем моим нынешним имуществом. Проснулась я уже к утру. Мои соседи по комнате всё ещё спали, а солнце, казалось, только взошло. Насколько мне помнится, завтрак у нас в 9 и у всех вместе, а кто не встал вовремя — остаётся, походу, голодным до обеда. С шаманством, по-моему, стоит пока повременить в пользу освоения режима работы приюта, чтобы не нарываться на недовольство и без того до предела нервных воспитательниц.Что я помню из своей прошлой жизни — так это то, что всегда стоит быть у представителей авторитета на хорошем счету. В контексте детского приюта это, конечно, звучит смешно, но репутация — это страшная и очень действенная сила. Что удивительно — в данном мире была актуальна одежда, близкая к моей предыдущей реальности, и одновременно с этим — одежда строго японской культуры. Исходя из того, что здесь не только новенькие дети, но и, скажем так, местные «ветераны» приюта, стоит одеваться попроще, чтобы не нарисовать мишень себе на спине. Я всего лишь двухлетка без каких-либо навыков самообороны. До тех пор, пока не смогу дать сдачи — надо избегать конфликтов. Одев привычные для меня чуть мешковатые чёрные штаны и мятного цвета футболку с длинными рукавами, я вышла из комнаты. Как таковой запасной обуви у меня нет, поэтому приходится щеголять в сандалиях. Рукава футболки прекрасно скрывали узор на моём запястье.Всё-таки я решила скрыть наличие этой приметной вещицы на своём теле ото всех. За всё время, пока я была в больнице, ни разу не заметили этот рисунок на руках, да и вреда он мне, походу, не наносит. Дополнительно раскрывать мой маленький секрет меня сподвигло ещё и то, что те самые свитки с гербом клана, которые мне были так интересны, всосались именно в рисунок на запястье. Так что предполагаю, что они находятся там же — как бы странно это ни было. В этом есть и плюс — меньше дорогих вещей приходится прятать в приюте. Итак, первая миссия — осмотреть новую территорию! В первую очередь надо бы явиться на завтрак. Скорее всего, он ещё не готов — отличная возможность заработать себе хорошую репутацию. Найти столовую оказалось не так трудно, как я ожидала: стоило только повернуть направо около входа в главное здание — и передо мной предстал довольно большой зал с тремя длинными столами. Сам обеденный зал был очень простым: ничего лишнего — только длинные столы и такие же длинные скамейки. Кроме того, был виден прилавок кухни с маленькой дверцей-‘калиткой’.Как я и предполагала, завтрак ещё не был готов, а посуду, пускай и вытащили, но ещё не расставили. В комнате находились три воспитательницы. Подойдя к одной из них, я решила-таки привести задуманное в действие: — Извините... могу я вам помочь? Вы выглядите такими уставшими, я очень хочу помочь вам. Женщина, к которой я подошла, сперва удивлённо посмотрела на меня, а потом, улыбнувшись, поддалась моему детскому очарованию и согласилась на помощь: — Ты же новенькая, да? Можешь звать меня Аи-сан. Ты такая маленькая, а уже просишься помочь... Если хочешь помочь, то видишь, у входа на кухню лежат тарелки? Поможешь расставить их по столам? Уверенно кивнув (не забыв чуть надуть щёчки, чтобы казаться ещё милее), я подошла к упомянутой посуде и приступила к делу. Столы оказались, на удивление, слегка высоковатыми — не рассчитанными конкретно на детей. Пришлось забираться на скамейки, чтобы расставить тарелки. Заняло это у меня ни много ни мало 10 минут — были бы столы пониже, управилась бы за 5.Теперь оставалось только подойти к Аи-сан и сообщить, что работа успешно выполнена. Искать долго не пришлось — она как раз выходила из кухни с подносом еды, которая мне была не особо знакома. Я подождала, пока она поставит поднос на стол, и подошла: — Аи-сан! Я закончила с тарелками! Женщина в очередной раз мило улыбнулась и, потрепав меня по голове, похвалила: — Спасибо, Мичико-чан, ты так хорошо нам помогла. А теперь — добить. Подняв голову, я посмотрела ей в лицо своими большими блестящими детскими глазками — иначе как решимостью этот взгляд не назовёшь: — Могу ли я ещё чем-либо помочь? Я всего лишь расставила тарелки по местам — это же так мало... И это сработало. Глаза женщины загорелись, и, слегка приобняв меня, она счастливо прощебетала: — Какая же ты милая! Мичико-чан, ты действительно очень сильно нам помогла, больше помощи не надо. Если хочешь, можешь пойти и разбудить остальных новоприбывших детей, чтобы они шли на завтрак. — Поняла вас, Аи-сан!! Я сейчас! С этими словами я выбежала обратно в коридор — к комнатам детей. Всё идёт отлично.Теперь стоит вспомнить, кого куда распределили. Долго это не заняло — вот только не помню, где оставили одного из ребятишек, так как меня тогда уже определили в другую комнату. Все комнаты были одинаковыми, поэтому я задерживалась в них недолго и просто будила детей. Таким образом я вернулась в столовую уже к началу завтрака. Аи-сан смотрела на меня всё тем же лучезарным, хоть и немного уставшим, взглядом. Еда уже была распределена по тарелкам и выглядела весьма недурно — как для детского дома. Понятия не имею, что это, но было довольно вкусно. С завтраком я справилась быстро и, решив закрепить за собой образ «хорошей девочки», дойдя до калитки — входа на кухню — попросилась у стоящей там женщины помыть свою тарелку.Что поразительно — мне очень охотно позволили это сделать. Покинула я столовую, поблагодарив за еду. Когда всё было уже позади, я пошла осматривать здание. Ничего особо удивительного я не нашла: кроме столовой, спальных комнат, медкабинета, прачечной, кабинета директрисы и спален для воспитательниц — ничего. Даже места для хранения книг не было. Получается, придётся искать обходные пути, чтобы раздобыть книжки. Размышляла я обо всём этом во дворе прямо перед приютом. Тут было всего лишь пару лавочек, одна обшарпанная старая горка и такие же качели, на которых я удобно устроилась.Решив выкинуть из головы все минусы, я стала думать, чем заняться, пока мои возможности и права не возрастут. Двухлетку одну в город никто не выпустит и сопровождать не будет — детей слишком много. Так что как минимум ещё год придётся довольствоваться тем, что есть. Вернусь-ка я к единственной книге, которая у меня есть, и теме, которую она раскрывает. Чакра. Стоило лишь вчитаться — и мои знания на эту тему чуть расширились.Оказывается, прежде чем начать «танцы с бубнами», нужно пробудить и ощутить Кейракукэй — очаг чакры. Делается это посредством медитации и попыток почувствовать энергию внутри себя, насколько я поняла — в районе солнечного сплетения.На вид — просто. Стоит попробовать где-нибудь в уединённом месте. Этим самым спокойным местом, на удивление, оказалась прачечная. Дети сюда не заходили, а взрослые появлялись лишь два раза в день — рано утром и вечером. Свои вещи тут оставлять не буду, но думаю, для «медитации» это место вполне сгодится.И кто бы мог подумать: на словах всё было просто, а на деле — хрен там плавал. Сидеть на месте без движения — просто. Не думать — тоже. Вот только ожидаемого эффекта не было. Вообще. Такое чувство, будто сосредоточенно пытаюсь почувствовать изжогу. Это займёт долго... В таком ритме прошла неделя. Я уже окончательно закрепила за собой репутацию хорошего ребёнка и стала любимицей почти всех воспитательниц. Медитации были всё так же безрезультатны, но я ещё не начала опускать руки. В лепёшку разобьюсь, но сделаю. За это время я привыкла к своему новому ритму жизни.Новых детей уже как пару дней не приводили вовсе. Предполагалось, что на этом приток сирот закончился. Так думали все... пока однажды незнакомый старик с нелепой большой шляпой и в балахоне, с маленьким свёртком в руках, которого встретила лично директриса, не появился на пороге приюта.Так в приюте появился младенец, которому была неделя от роду. Его звали Наруто. Впервые вижу, чтобы в приюте были настолько маленькие дети. Старик, притащивший его, сказал, что родители ребёнка погибли во время катастрофы, а самого младенца всё это время держали в больнице. Услышать что-то ещё нам не дали, всех быстро разогнали по комнатам. С этого момента к моим обычным делам по помощи прибавился периодический мелкий уход за малышом. Ну как уход — подержать на руках, пока греют детское питание, и похожие мелочи. Что удивительно — периодически, когда Наруто плакал, никто, кроме меня, не мог его успокоить. Он замолкал только тогда, когда я попадалась ему на глаза и брала его на руки. Вот кто действительно маленький... и кому нужна поддержка. За первую неделю его пребывания я к нему как-то привыкла и даже немного прикипела. Вспомнилось, как я радовалась тому, что стала старшей сестрой в прошлой жизни — чувство очень знакомое.Я стала возиться с ним не для того, чтобы поддерживать образ доброй и хорошей девочки, а потому что сама этого хотела. Хотела заботиться о нём как о младшем брате. В этой жизни у меня уже никого нет. Так будет ли плохо, если я... создам себе семью с тем, к кому меня тянет это странное, тёплое чувство? Даже если речь идёт о беззащитном младенце, которому и месяца нет. Я была убеждена, что мы как-то связаны. Всё из-за того, что однажды я увидела у него на животе рисунок, похожий на тот, что у меня на запястье.Его рисунок был куда больше, конечно, и отличался от моего, но в них было что-то общее. В отличие от моего, его рисунок был виден всем. Первое время никто особо не обращал на него внимания, воспитательницы не знали, что это — так же, как и я. До определённого момента. В один день, проснувшись, первое, что я услышала — плач Наруто из другой комнаты. Ничего необычного — он долго меня не видел. Поднявшись с кровати, я пошла на звук.Каково же было моё удивление, когда я увидела двух воспитательниц, смотрящих на малыша с ужасом и отвращением. Никто даже не пытался его успокоить. Никто его не взял на руки. И как же больно стало, когда одной из воспитательниц оказалась Аи-сан. Я, недолго думая, подошла к ней: — Аи-сан... что произошло? Это из-за того, что малыш громко плачет? Я могу его успокоить... Не успела я договорить, как Аи-сан грозно повернулась ко мне и прикрикнула: — Мичико-чан! Не трогай этого монстра. «Что?..» — Но как малыш может быть монстром, Аи-сан? Женщина не успокаивалась. Не скрывая страха и злобы в голосе, она сказала то, чего я не ожидала услышать: — Это чёртов Девятихвостый Лис! Демон! Он убил столько дорогих людей. Он запечатан в этом ребёнке. Его чёртово воплощение! Если бы не приказ Хокаге, его бы никто не приютил! Лис?.. Запечатан в нём?..Вспомнилась глава из книги, где говорилось, что такие каракули, как у меня на запястье и у него на животе, — это печати фуиндзюцу. Получается, то чудовище... запечатали в маленьком ребёнке. Я не забыла ужас того дня. Ту обжигающую лёгкие энергию, как всё превращалось в руины, как пахло железом и кровью...Как глаза моей мамы засияли в первый — и в последний раз... Но Наруто — это отдельный человек. Разве он виноват в том, что в нём запечатано это чудовище?Но я могу понять ненависть и страх других. Они не видят Наруто. Они видят Его. Чудовище с девятью хвостами. Слухи распространяются быстро. Значит, все остальные тоже узнают. Значит... все будут относиться к нему так же? Все будут смотреть на него так же? Я встала перед выбором. Если я буду защищать его — меня тоже будут недолюбливать, у меня будет меньше времени на развитие, я буду двухлеткой с младенцем на руках.Но если я сейчас ничего не сделаю... ребёнок, к которому я так быстро прикипела, пройдёт через ад. Резко вспомнился взгляд моей мамы. Пустой. Без желания жить. Он въелся в мою память. Я не хочу видеть такой же взгляд в голубых глазах... Возможно, это решение идёт вразрез со всеми моими планами — но мне плевать. Прямо здесь и сейчас я определилась.Что-то подсказывает мне, что я возненавижу себя, если не сделаю этого. Мои губы начали дрожать, а глаза цвета молочного шоколада наполнились слезами. Секунда — и слёзы уже ручьём лились по щекам. Я начала громко плакать, чем привела воспитательниц в ступор. — Мичико-чан..? Я подняла на неё глаза, чтобы она как следует увидела моё заплаканное лицо, и обняла её за ногу: — Аи-сан... мамочка всегда обещала, что попросит у Ками для меня братика. Когда она умерла, я осталась одна. И уже через неделю появился Наруто. Я подумала, что Ками извинился, что не смог защитить мою маму, и дал мне братика, чтобы мне не было одиноко. Если вы его ненавидите, то пусть он будет со мной! Я буду за ним ухаживать, честно-честно! Только, пожалуйста, не обижайте моего братика... Этот бред я выдала со всхлипами, шмыганием носом, и ткань юбки Аи-сан уже полностью пропиталась моими слезами.Пусть это сработает... В комнате стояла гробовая тишина, разбавленная только плачем двух детей — моим и младенца. Аи-сан сжала кулаки. Она думала.Ребёнок, который был настолько добрым и понимающим, сейчас плакал и просил помиловать носителя демона. Чувство неприязни к младенцу не исчезло, но возникла новая проблема: перед ней стоял двухлетний ребёнок, у которого умерла мама прямо на глазах, и который принял демона как единственную семью. Скрипя сердцем, воспитательница погладила меня по голове и опустилась, чтобы быть на одном уровне со мной: — Мичико-чан... я поговорю с директрисой и спрошу, можно ли разместить вас вместе... Как же ей не хотелось этого делать. Но эти полные боли детские глаза не дали бы ей покоя.Вторая воспитательница, ставшая свидетельницей сцены, опустила взгляд, поджала губы и, решив не вмешиваться, просто вышла из комнаты. Я же, в знак благодарности, обняла Аи-сан за шею: — Спасибо вам, Аи-сан. Спасибо большое! Я вам этого не забуду, — эта часть уже прозвучала в моих мыслях. После этого я нашла стульчик, с помощью которого смогла дотянуться до ребёнка, и наконец взяла его на руки — и успокоила. Аи-сан, бросив на меня обречённый взгляд, покинула комнату. — Ну что, малыш... теперь мы против всего мира. Я не позволю твоим глазам умереть.