Часть 6.2. Первый и последний (2013)

«А если он не придет», — такая мысль посетила Барселону несколько раз, пока она сидела на высоком стуле в кухне и смотрела, как город медленно накрывает закат. Солнце почти скрылось, и последние его лучи еще блуждали в воздухе, замарав небо красным; Барселона закрыла окно, отрезая от себя уличный шум, и прислонилась лбом к стеклу, закрыла глаза, заставила себя дышать глубже и размереннее, чтобы сосредоточиться на чем-то, не провалиться в подступающую панику. В коридоре запел звонок. — Иду! — зачем-то крикнула Барселона, стремглав бросаясь к двери. Спустя невероятно долгие минуты из коридора послышался шум лифта и приближающиеся шаги; Барселона не стала дожидаться звонка в дверь, просто открыла ее и почти втащила Тито в квартиру, приникнув к его губам сразу, отметая последние возможные сомнения. Он, впрочем, как будто ни в чем не сомневался: целовал уже не лихорадочно, а неторопливо, гладил ее плечи и спину и отдавал, отдавал, отдавал, так что Барселона захлебывалась его счастьем и нежностью, и еще чем-то, что сложно было описать словами. — Может быть… — пробормотала она, когда они разорвали поцелуй и просто стояли, обнимая друг друга, — может, будешь вино? Или кофе? — Стакан воды, — попросил он. Барселона кивнула, жестом пригласила его в гостиную. — Подожди меня там. Я все принесу. Никакой закуски в холодильнике, конечно, не нашлось, но хотя бы осталась непочатая бутылка «Перье». Барселона бросила в воду лимон, себе плеснула немного сухого белого из старых запасов и внесла это все в гостиную. Тито осматривался с нескрываемым любопытством, разглядывая, как картины в галерее, развешанные по стенам афиши старых матчей. — Я их раньше собирала, — пояснила Барселона, вручая ему стакан. — Потом их стало так много, что мне негде было их хранить. Почти все отдала в музей. Так ты, значит, снова уезжаешь? — Послезавтра, — ответил он, сделав несколько быстрых глотков. — Не знаю, надолго ли. Как минимум, до осени. — Точно не хочешь остаться? — спросила Барселона и быстро добавила, заметив, что он начинает хмуриться. — Не тренером, а кем-нибудь еще. Помощником, советником… место для тебя найдут. Тито только вздохнул, глядя на нее, будто она была ребенком, не умеющим умерить свои капризы. — Каэтана, я говорил тебе: я не представляю себя ни в одном другом месте, ни в одном другом клубе. Если я буду в состоянии нормально работать, то вернусь на любую должность, на которую меня будут готовы принять. Он сказал «если», а не «когда», но Барселона решила сейчас не задумываться об этом. Ее бокал с вином так и остался стоять нетронутым: они с Тито снова целовались, полулежа на диванных подушках, он гладил ее бедро сквозь одежду, а она распутала и стянула с него шарф — последнее время он носил его, не снимая, скрывая глубокий косой шрам на шее под левым ухом — единственное заметное свидетельство болезни, немое напоминание о том, что его жизнь уже не принадлежит ему в полной мере. Барселона обвела шрам кончиками пальцев, спросила почти беззвучно: — Болит? — Сейчас нет, — ответил Тито, мягко отводя ее руку. — Не обращай на него внимания. Желание, зреющее постепенно и бродящее, как вино, на минуту сменилось колющим состраданием; подчиняясь ему, Барселона обхватила лицо Тито ладонями, поцеловала его щеки и лоб, сомкнутые веки. «Если бы только я могла сделать что-нибудь», — мысль осталась непроизнесенной, но Тито как будто все равно услышал: коротко качнул головой, привлек к себе Барселону для нового поцелуя, потянулся снять с нее одежду, но теперь она остановила его. — Пойдем в спальню. Барселона задержалась у окна, чтобы задернуть шторы. Тито расстегнул на ней платье и снова обнял ее, оставшуюся в одном белье. — Когда я шел сюда, то дал себе обещание, что не буду задавать никаких вопросов, — сказал он негромко, зарываясь лицом в волосы у нее на затылке, — но один все-таки задам. Есть ли что-то, чего мне не стоит делать? «Все, что не стоило делать, уже сделали». Барселона подавила в себе эту мысль — как и ту, что он, так долго и безнадежно ее вожделеющий, в другом времени и пространстве мог бы оказаться одним из тех, кто надругался над ней. — Мое доверие тебе никуда не пропало, — она улыбнулась, надеясь, что в ее непринужденности он не заподозрит фальши. — Ты можешь делать, что хочешь. И все же это было непривычно — ощущать рядом с собой человеческое существо, чье тело было прямым продолжением его внутренней сути, а не досталось ему, как обноски с чужого плеча. Барселона вспомнила тела своей породы, которые ей доводилось видеть — не подверженные старению, заживляющие любые раны без следа, они выглядели ожившими скульптурами, кусками мрамора без царапин и сколов, притягивающими взгляд и вместе с тем удивительно безликими. Тито был другим, с худыми костистыми плечами, родинками и шрамами, тонкой сухой кожей, на которой возраст уже оставил первые следы, начавшими седеть редкими волосами на груди и животе. И он дышал жизнью, своим чувством, трепетным желанием, которое вспыхивало ярче, когда Барселона прикасалась к нему, изучала с почти ребяческим любопытством. Должно быть, он понял, что она никогда еще не была по своей воле так близка с человеком — но, как и обещал, не стал спрашивать ни о чем. — Ты так долго был моим, Тито, — сказала она, беря его за руку, сплетая их пальцы, увлекая его за собой на постель, — давай же, теперь сделай меня своей. Раздвигая колени и приподнимая бедра, чтобы принять его в себя, она успела мимолетом подумать, что давно не делала ничего, ощущавшегося настолько правильным. Отголоски былого страха размыло, как дождем, что сметает с тротуаров пыль и застывшую морскую соль, и Барселона шумно вздохнула, балансируя между удовольствием своим и чужим, стремясь выпить его до дна, запереть в своей памяти все — каждое движение Тито, его прикосновения, его пылающий взгляд. «Он никогда не причинил бы мне боли, — подумала Барселона, протягивая к нему руки для объятия, — наверное, когда люди говорят, что любят, они имеют в виду именно это». Это не могло продолжаться долго — они слишком самозабвенно стремились друг к другу, чтобы как-то сдерживаться, исхитряться продлить удовольствие. Барселона смогла кончить, лежа на боку, пока Тито толкался в нее, прижавшись к ней со спины; спустя полминуты и он содрогнулся, достигнув оргазма, и произнес на выдохе ее имя. — Как ты? — спросили они друг у друга одновременно и так же одновременно засмеялись. Барселона ответила первой, устало целуя его в щеку: — Необычно. Хорошо. — Да, я… могу сказать то же самое, — он приподнялся на постели, оглядываясь, и Барселона подсказала ему: — Ванная — соседняя дверь. Чистые полотенца в шкафу рядом с раковиной. Он не оставил ее в одиночестве надолго — вернулся минут через десять, бросив полотенце на стул, где до этого оставил одежду, снова лег к Барселоне и обнял, крепко прижав к груди. Какое-то время они лежали молча, пока в комнате сгущалась темнота; слушая, как мерно стучит его сердце, Барселона успела задремать, очнувшись лишь тогда, когда Тито зашевелился, пытаясь встать, и произнес неизбежное: — Мне нужно идти. Барселона, ничего не говоря, отодвинулась в сторону и легла на подушки, смотрела, как он одевается, застегивает пряжку ремня, быстро смотрит в зеркало, чтобы пригладить волосы. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — решилась сказать она, даже зная, что это ничего не изменит. — Хочу утром открыть глаза и увидеть тебя. Тито застыл на секунду, не оборачиваясь и не шевелясь. Произнес бесцветно, почти что буднично: — Ты сейчас меня просто уничтожаешь. Барселоне показалось, что он хочет добавить к этому еще что-то, но он смолчал, сел на край кровати, подпирая руками голову. От его недавней расслабленности ничего не осталось; он выглядел так, будто еще немного, и что-то в нем необратимо надломится, и Барселона не могла этого допустить. Она обхватила его обеими руками, зачерпнула, сколько могла, и поняла вдруг, что его разрывает страх — перед тем, что ждет его за порогом, перед следующим днем, который он будет встречать без нее, перед будущим, которое рассыпалось и таяло прямо у него на глазах из-за того, что сказали ему врачи. — Тито, пожалуйста, — Барселона опустилась перед ним на пол, чтобы взять его за запястья, заглянуть в его заледеневшее лицо, — ты сильнее, чем ты думаешь. Я видела таких людей, как ты, на войне. Ты сможешь вылечиться и вернуться ко мне. И я верю, нет, знаю, что так и будет. — На войне? — переспросил он. — Война давно кончилась, Каэтана. — Война никогда не кончается, — ответила она без сомнения — эти слова давно жили в ней, срослись с ней, составляли саму ее сущность. — Она меняет лица, но она всегда с нами. Никто из нас ее не избегнет. Те, кто думает по-другому, просто еще не столкнулись с ней. Тито долго смотрел ей в глаза, будто догадываясь о чем-то, потом поднялся и помог подняться ей. Барселона запахнулась в покрывало, чтобы проводить его до двери. — Скажи мне, — спросила она, прежде чем отпереть замок, — ты же не собираешься в самом деле умирать? Он остался рядом с ней еще на секунду и коротко, бережно поцеловал в лоб. — Конечно, нет. Врать, вопреки старым советам Барселоны, он так и не научился.