Экстра 1. Нечто большее (1988 / 2007)

1988 В тот вторник Тито просыпается раньше обычного. Долго и тщательно чистит зубы, еще тщательнее бреется и приводит волосы в порядок. Одежда, приготовленная с вечера, разложена на стуле у кровати, и там же стоит собранная спортивная сумка; напоследок взглянув на себя в зеркало, он хватает с вешалки у двери ветровку — черную, с синей и красной полосами поперек груди, — и, на ходу надевая ее, выходит из дома. Маленькая катастрофа случается тут же — рукав цепляется за торчащий из стены железный крюк, приделанный рядом с дверью непонятно зачем; ткань с треском рвется, на ветровке зияет прореха, и Тито, остановившись, осыпает ее проклятиями. Вернуться и взять другую? Но все знают, что возвращаться — дурная примета; в любой другой день он мог бы себе это позволить, но только не сегодня. Нет, уж лучше так! Заперев дверь, он торопливо спускается с крыльца и бежит к машине — та дожидается его на обычном месте, покрытая каплями прошедшего ночью дождя. Рано начавшаяся осень уже гуляет вовсю по улицам города, утра стали прохладными и сырыми, и Тито несколько раз ежится, пока едет до базы, оставляет машину, перебегает пока еще пустую парковку, чтобы скорее скрыться внутри здания. Надо поскорее размяться — тогда о холоде можно будет забыть… Он переодевается в форму, засовывает сумку в шкафчик, в коридоре еще раз останавливается, чтобы снова посмотреться в зеркало. Да, выглядит он неплохо, только лицо чуть бледное с недосыпа, но это быстро пройдет, и вообще все сложится как надо. Сегодня, в этот октябрьский день, все просто обязано сложиться как надо. — Прихорашиваешься? Пеп, как всегда, возникает рядом точно из-под земли. Он выглядит на порядок более румяным и довольным и совсем не прочь поболтать. — Они вот-вот будут здесь, — сообщает он доверительно, приблизившись к Тито, встав рядом с ним у зеркала; за последнее время он вытянулся еще сильнее и теперь они выглядят почти ровесниками, даром что Пеп на три года младше и едва школу успел закончить. — Пошли, встретим их внизу. Уже придумал, что скажешь? Сердце Тито гулко бьется в опустевшей груди, лупит его по ребрам, и он молчит. Пеп разочарованно вздыхает: — Тебе все-таки надо заговорить с ней, приятель. Иначе ты себя до ручки доведешь. — Послушать тебя, так это проще простого, — возражает ему Тито, пока они идут вдвоем по коридору, ведущему к главному входу. — Это же не девчонка в баре, которой можно просто купить коктейль! — А с чего ты взял, что ей нельзя? — интересуется Пеп. — Ну да, ей лет уже под сотню, но она живет, как обычный человек. Куда-то ходит, что-то ест и пьет, с кем-то спит… Про последнее он лучше бы не упоминал, потому что Тито тут же чувствует себя так, будто его засунули в печь, в которой пекут хлеб. Он из-за того и не выспался, что ему снилось одно и то же — он стал знаменитым игроком, лучшим из лучших, чье имя раз за разом выкрикивают переполненные трибуны «Камп Ноу», и вложил в руки Каэтаны Гампер огромный сияющий кубок, и она нежно поцеловала его в благодарность и шепнула ему на ухо «Сделай меня своей». Тито видел ее в своем сне обнаженную, гладкую, горячую; она отзывалась на его поцелуи и порывисто обнимала, запуская ловкие пальцы в волосы у него на затылке, и повторяла его имя, когда он входил в нее, и ее сорванный полушепот звучал для него громче, чем самые оглушительные скандирования. — Едут! Едут! Тито мысленно бьет себя по щеке: ну сколько можно? Такие фантазии не в новинку ни для него, ни (он уверен) для кого-то еще из обитателей Ла Масии, и ему пора уже приучиться воспринимать издевательские выверты своего сознания как норму. Но он не может, сколько ни старается — это похоже на лихорадку, тягостную болезнь, от которой, увы, пока не изобрели лекарства. Еще одна машина, дорогая и до блеска вычищенная (не чета, конечно, той, на которой приехал Тито) останавливается у самого входа, и первым из нее выходит сеньор Кройф — гордый и статный, в костюме и бежевом тренче, осматривающий все вокруг взглядом короля, приехавшего навестить свои владения, — и галантно подает руку женщине, выбирающейся из салона за ним следом. Солнце путается в ее волосах, отражается от ее темных очков, освещает ее фигуру, обтянутую алым платьем, и у Тито беспомощно перехватывает дыхание — он ничего не может с собой поделать. — О боже мой, что это? — увидев всех, кто столпился внизу, чтобы приветствовать ее появление, Каэтана Гампер начинает смеяться и машет руками. — Что это за делегация? Я же просила — никаких торжественных приемов! Сеньор Кройф вполголоса говорит ей что-то, и она смеется громче. Она выглядит счастливой рядом с ним, и это, должно быть, хорошо и для нее и для всех, кто носит ее цвета, но Тито против воли ощущает, как на душе у него скребут кошки. — Что вы здесь встали? — директор академии принимается разгонять собравшихся, будто сам не выскочил на крыльцо первым, чтобы распахнуть дверь перед важной гостьей. — У вас нет занятий? Идите на тренировку! Все понемногу разбредаются кто куда, но Тито, и Пеп вместе с ним, упрямо остаются на месте. Сеньор Кройф и Каэтана шествуют внутрь здания, будто монаршья чета, и в главном зале, украшенном эмблемой клуба, он оставляет ее со словами: — Переброшусь парой слов с руководством. Можешь подождать меня здесь. — Конечно, Йохан, — отвечает она беззаботно. — Попроси секретарей, пусть сделают мне кофе. Сеньор Кройф кивает и уходит. Каэтана остается одна, делает несколько шагов в солнечном свете, которым зал полнится, как огромный аквариум. Стук ее каблуков отражается от стен, она негромко напевает что-то себе под нос; Пеп пихает Тито острым локтем в бок и шепчет: — Ну же, смотри, вот она! Подойди к ней, скажи что-нибудь. Но что он ей скажет? Она — патрон клуба, его душа, воплощенная в человеческом теле; она видит насквозь всех, кто играет за нее, работает на нее, принимает ее победы и поражения как свои собственные. В том, что испытывает к ней Тито, для нее наверняка нет ничего особенного — мало ли прошло перед ее глазами таких, как он, за десятки лет? Ей нужны не слова, а дела: титулы, трофеи — все, что можно добыть на поле, облечь в материальную форму и поднести ей, как драгоценный подарок. — Нет, это невозможно, — подытоживает Пеп, едва глянув на Тито, и вдруг выступает вперед, выпаливает почти во весь голос. — Доброе утро, госпожа Гампер! Резко остановившись, Каэтана оборачивается в их сторону. В течение короткой секунды Тито может поклясться, что видит в ее глазах выражение, будто она попала в засаду; впрочем, это наверняка лишь игра света, ведь ему сложно представить, что эта женщина может в самом деле чего-то испугаться — особенно здесь, в своем доме, с людьми, которые поклялись верно служить ей. — Доброе утро, — она снова улыбается, делает несколько шагов к ним. — Вы из молодежной команды, верно? — Я — да, — отвечает Пеп не без гордости, — а мой друг в этом году дебютировал за «Барселону Б». Нам еще несколько дней назад сказали, что вы приедете с сеньором Кройфом, чтобы посмотреть на нас. Мы всю неделю готовились! Особенно Тито, он на поле с утра до вечера… Тито сказал бы ему «заткнись», если бы мог хотя бы звук издать. Каэтана поворачивает лицо в его сторону, смотрит на него с вежливым интересом. — Действительно? «Давай, говори», — слышит Тито в устремленном на него взгляде Пепа, но не может ухватиться ни за одно из тех слов, что носятся в его мозгу, как испуганные маленькие птицы. Что он может сказать Каэтане Гампер? Что она — самая красивая женщина, которую он только видел в своей жизни, и он выиграл бы ей все кубки мира, если бы получил такой шанс? Что он думает о ней постоянно, каждый день, каждый вечер и каждое утро? Что мечтает о том, как заслужит ее благосклонность, заключит ее в объятия, прижмет к себе и поцелует? Что чувства его, конечно, смешны и нелепы, но ему хочется думать, что в них кроется нечто большее, чем обычное восхищение патроном клуба, которому он уже твердо решил отдать всю жизнь? — Я… я очень жду вызова в главную команду, госпожа Гампер, — жалко бормочет он, с трудом не отводя взгляд. Каэтана посылает ему дежурную улыбку. — Что ж, удачи. — Каэтана! — вдруг окликает ее голос сеньора Кройфа; оживившись, она бросает и Пепу свое «Удачи» и стремительно исчезает — только ее и видели. Пеп смотрит на Тито, поджав губы, как на опростоволосившегося ученика. — Ну ты и идиот. — Сам такой, — отвечает Тито уязвленно. — Что, по-твоему, я должен был сказать? — Ну явно что-нибудь поубедительнее. Иначе ты никогда с места не сдвинешься. Так и будешь сидеть и вздыхать на нее, как на луну. — Перестань, — отмахивается Тито, вспоминая отчего-то давно услышанную старую сказку: о человеке, что так полюбил ночное светило, что изобрел крылья, долетел до него и сразу же умер, ведь так высоко в небе ему было нечем дышать. — Я как-нибудь сам разберусь. *** Тренировка проходит отвратительно. Тито мог бы малодушно сказать, что ему не везет, но он знает, что это не так — он прекрасно знает, что должен делать, внимательно следит за движениями сокомандников и пасами соперников, но ему самому отчаянно чего-то не хватает: скорости, реакции, того, что называют интуицией или предчувствием. Он задумывается в те моменты, когда это не нужно, и теряет мяч; бросается в атаку, когда можно сыграть осторожнее, и бьет мимо. Каэтана стоит рядом с сеньором Кройфом у бровки и наверняка видит каждую его ошибку, и Тито злится на себя и надеется, что это его подстегнет, но вместо этого только сильнее мажет и промахивается из самых простых позиций. Только в конце тренировки у него получается что-то приличное: он обводит двоих, бьет от линии штрафной, кладет мяч в самую девятку, но когда торжествующе оборачивается, чтобы посмотреть на реакцию Каэтаны, рядом с полем уже нет ни ее, ни сеньора Кройфа. — Идиот, — говорит он себе, стоя в душе, выкрутив воду до температуры жидкого льда — в наказание себе самому. — Идиот, придурок, кретин. Конечно, нет смысла так убиваться из-за одной неудачной тренировки, но почему это должно было случиться именно сегодня, когда она здесь, ведь он прекрасно знает, что может играть намного лучше? Патрон клуба всегда воодушевляет игроков своим присутствием; почему же он, Тито, не почувствовал так нужного ему вдохновения от того, что Каэтана была рядом? Должно быть, она просто решила, что он бесполезный осел и нет смысла тратить на него свои силы… — Куда ты пропал? — Пеп ловит его в коридоре, хватает за руку, вопросительно заглядывает в лицо. — Все уже сто лет как ушли на обед! Я тебя ждал… — Прости, — мутно бросает Тито, не глядя на него. Пеп, конечно же, сразу все понимает. — Что, накосячил? — Не говори, — вздыхает Тито, чувствуя себя так, будто проглотил несколько игл, и они теперь колют ему горло и грудь изнутри при каждом произнесенном слове. — Можно было вообще не приезжать. А у тебя как? — Вроде, получше, — осторожно отвечает Пеп, почесывая в затылке. — Так, показал пару финтов, ударил несколько раз… вроде ничего особенного, но сеньор Кройф после тренировки меня подозвал. Спросил, как меня зовут. — А она? — Рядом стояла. Но ничего не сказала. Только улыбнулась. Но она всем улыбалась. У нее сегодня хорошее настроение. Тито хочет спросить у него еще что-то о Каэтане — он вообще подозревает, что слишком много говорит о ней, но Пеп выносит это стоически, как и полагается лучшему другу, — но тут до них доносится ее голос, одновременно яростный и умоляющий, совершенно точно не свидетельствующий о хорошем настроении своей обладательницы: — Ты не можешь так со мной поступить! Не сговариваясь, Тито и Пеп затаиваются у стены, опасливо выглядывают в соседний коридор. Голос Каэтаны приближается, а секунду спустя к нему добавляется голос сеньора Кройфа: — Нет, это ты поступаешь со мной так, будто считаешь меня за круглого дурака! Ты дала мне обещание не трогать эту дрянь даже пальцем! — Ты не понимаешь! — Тито видит, как Каэтана почти виснет у сеньора Кройфа на руке, заставляя его остановиться; он сжимает что-то в ладони, но с такого расстояния не понять, что именно. — Верни немедленно! Отдай! — Нет! — рявкает он так, что у Тито едва не закладывает уши. — Пока я здесь — я этого не позволю! — Не позволишь мне, ты, мерзавец? — она смеется ему в лицо со злобой, до неузнаваемости исказившей ее лицо. — Ты не смеешь говорить со мной так, будто я одна из твоих девок! Она замахивается на него сжатым кулаком, но сеньор Кройф перехватывает ее запястье, сжимает ей руку до того, что у нее вырывается вскрик. Гневная дрожь бежит по всему телу Тито, и он делает шаг вперед, но Пеп успевает схватить его на футболку, тянет обратно, заставляя остаться на месте. — Ты можешь оскорблять меня, как тебе вздумается, — сеньор Кройф с силой усаживает Каэтану на низкую софу, стоящую у стены, и почти сразу отпускает; она по-звериному смотрит на него из-под упавших на лицо волос, но он неколебимо выдерживает ее взгляд, — ты можешь снова пытаться меня ударить. Но свою отраву обратно ты не получишь! Найди себе другие способы расслабиться! Каэтана ничего не отвечает, только тяжело и свистяще дышит, и он уходит. Она сидит неподвижно, пока сеньор Кройф скрывается в противоположном конце коридора, и потом опускает голову, роняет лицо в раскрытые ладони, но не плачет — просто сидит сгорбившись, замерев в окружившей ее тишине. — Ты что? — шипит Пеп, заметив, что Тито снова делает попытку выйти из их ненадежного убежища. — Не подходи! Она чуть не врезала сеньору Кройфу! Представь, что она с тобой сделает! — Не будь дураком, — отвечает ему Тито, ожесточенно отпихивая его. — Посмотри на нее, она же не… — Эй, кто это там? Успевшие схватить друг друга за грудки, Пеп и Тито застывают, как статуи. Каэтана окликает их, несомненно услышав их возню. — Эй, — просит она слабым голосом, — эй, подойдите… — Слышал? — тихо спрашивает Тито, и Пеп выпускает его, но в одиночестве не оставляет. Они подходят к Каэтане вместе — она очень бледная, на лице ее выступил пот, а взгляд очень странный, будто остекленевший, остановившийся в одной точке. — Госпожа Гампер, — обращается к ней Тито, присев рядом с ней на корточки, — мы можем вам помочь? Она несколько раз кивает, шумно набирает в грудь воздуха, и вид у нее такой, будто она сражается с каким-то невидимым призраком. — Скажи… скажи секретарям, пусть принесут кофе, — просит она. — Очень крепкий. Двойной. Без сахара. И пусть добавят кардамон. Они всегда забывают. Тито поднимается. — Конечно, госпожа Гампер. Он несется в секретарскую со всех ног, а Пеп — за ним. Разумеется, в тесной, заваленной бумагами комнате никого нет — все ушли на обед и долгий послеобеденный перекур. Тито думает, что так даже лучше. Он и без того знает, где секретари прячут от зорких глаз пожарного инспектора свою кофеварку. — Ты что делаешь? — Пеп наблюдает за ним, как за человеком, совершающим святотатство, пока Тито втыкает шнур в розетку, насыпает в фильтр кофе совсем чуть-чуть подрагивающими руками. — Нас тут увидят, и… — Ну так постой на стреме, — командует ему Тито, не отвлекаясь от своего занятия. — Мне нужно три минуты. — Охренеть, — бормочет Пеп, но все-таки выметается, прикрыв дверь. «Очень крепкий», — так сказала Каэтана? Главное — не переборщить с водой; может, у отца получилось бы куда ловчее, но Тито столько раз видел его управляющимся с кофе, что ему не составляет большого труда повторить. Он находит подходящую чашку, не забывает про кардамон. Возвращает шнур и пакет с кофе на место. Теперь секретари ничего не заметят — а если и заметят, то вряд ли придадут этому большое значение. — Ну что? — Пеп, встретивший его за порогом, чуть ли не сует нос в чашку. — Пахнет нормально. Пошли отсюда быстрее. Тито несет чашку перед собой, будто святой Грааль, но когда они возвращаются к Каэтане, обнаруживается, что она успела заснуть или погрузиться в обморочное забытье; неловко скорчившись и обхватив себя за плечи, она лежит на софе, и глаза ее закрыты, и она даже не шевелится от звука приближающихся шагов. — Какого хрена с ней происходит? — спрашивает Пеп, склоняясь над ней. Тито, оставив чашку на подоконнике, делает то же самое. Должно быть, со стороны они напоминают сейчас двух врачей, изучающих доставшегося им пациента с необычным анамнезом. — Я не знаю. Но это очень странно. Ты слышал, что она кричала сеньору Кройфу — «отдай», «верни»… — Ага, вот только что это было? — Пеп озадаченно хмурится. — Ладно, есть такое чувство, что это не наше дело. Лучше нам ее тут оставить. Сеньор Кройф наверняка за ней вернется. Он говорит правильно, и Тито вынужден согласиться, хоть и внутренне протестует против этого всей душой. Ему хочется остаться с Каэтаной, проследить, чтобы с ней не случилось ничего плохого, пока она уязвима и беззащитна, стать первым, кого она увидит, когда откроет глаза. Но все, что он может сейчас — стащить с себя ветровку с порванным рукавом и накрыть ее вздрагивающие от холода плечи. Сегодня, черт возьми, действительно не жарко… Тито касается ее волос наполовину случайно, наполовину — не сдержавшись, и Каэтана, чуть повернув голову, произносит еле слышно: — Хосеп… Тито отдергивает руку, будто ненароком сунул ее в кипяток. Смотрит на Пепа, который стоит рядом. — Чего? — тот, кажется, недоумевает вполне искренне. — Она помнит, как меня зовут? Тито быстро отступает. Нет смысла злиться. Точно — не на Пепа, не на то, что он оказался более смелым, умелым, удачливым. Злость не принесет пользы. Может, так будет даже лучше. Может, так и должно было быть. — Каэтана! — слышат они голос сеньора Кройфа и подрываются прочь, как зайцы. Добегают до раздевалки, сейчас совсем пустой, и только там позволяют себе отдышаться и передохнуть. — Ничего не понимаю, — первым говорит Пеп, переводя дух. — Я как будто не сделал ничего, чтобы она меня заметила. — Ну, — замечает Тито, — ты был просто Пепом Гвардиолой. Видишь, ей этого достаточно. — Да, но это как-то… — Пеп переводит взгляд на его лицо и осекается. — Ты же не обиделся? — Конечно, нет, — сказать это оказывается легче, чем Тито поначалу думал. — Что я, по-твоему, совсем мудак? Если Пеп и сомневается в его словах, то не произносит этого вслух. Солнце постепенно переваливает за середину неба, и пора готовиться к вечерним занятиям, но Тито выбирает послоняться внизу еще немного, чтобы посмотреть, как Каэтана будет уезжать. Он спускается слишком поздно: Каэтана уже сидит в машине, и сеньор Кройф захлопывает за ней дверь салона, сам садится с другой стороны. Они не перекидываются друг с другом и словом, даже не встречаются взглядами. Машина резко берет с места, оставив на асфальте пару темных следов от колес. Тито, оставшись один, отходит от окна и опустошенно плетется в раздевалку. *** 2007 За девятнадцать лет Тито дважды уходил из «Барселоны», дважды возвращался и, пожалуй, научился относиться ко всему со спокойствием. Его жизнь устроена обыкновенно, благополучно и даже счастливо, очень по-человечески: лучшая на свете семья, друзья, работа, на которой он ощущает себя полностью на своем месте и которой может гордиться по праву. Да, он не оказался нужным Барселоне так, как о том мечтал — откровенно говоря, у него и шанса-то никогда не было, — но он остается частью клуба, помогает взращивать и выводить на свет молодые таланты, а это, может, и важнее по-своему, чем самому забивать голы. Каэтана Гампер? Он редко видит ее, но относится к ней, несомненно, с уважением и привязанностью, как к патрону, мистическому духу, без которого клуб не может существовать. Сердце его, бывает, замрет, если он случайно встретится с этой женщиной взглядом, но это дело обыденное и наверняка привычное всем, а не только ему; юношеские наивные мечты остались мечтами, и это, очевидно, только к лучшему. — Опять она опаздывает, — бурчит Пеп, поглядывая на часы. Тито замечает примирительно: — Всего десять минут. — Да, но она обещала сегодня приехать с Райкаардом. Мне теперь тренировку переносить из-за них? — Пусть наши разминаются подольше, — Тито перелистывает бумаги, где расписан план на сегодняшний день. — Потом все равно… — Пеп! Пеп! Они оборачиваются. Каэтана бежит к ним, ее волосы и одежда развеваются на ветру, а Райкаард широким шагом следует за ней, воздевая к небу руки: что, мол, можно с ней сделать? Тито не сразу понимает, почему от одного ее вида внутри у него все сжимается и в голове становится пусто — а потом она подлетает к Пепу и быстро обнимает его, и Тито видит, что на ней старая, вытертая черная ветровка с полосами поперек груди и аккуратным швом на локте в том месте, где ткань когда-то порвалась и разошлась в стороны. — Извини, — говорит она, хотя по ее голосу и лукавой улыбке можно меньше всего сказать, что она испытывает раскаяние, — я сегодня весь день, как белка в колесе. Переодеться толком не успеваю! Что ты для нас приготовил? — Ты как раз вовремя, — Пеп тоже не может долго на нее злиться, и Тито заметил это очень давно. — У нас сейчас отработка стандартов, а потом проведем двусторонку. — Отлично! — она хлопает в ладоши, будто ей пообещали рождественские подарки; Райкаард, не успев подойти, резкими жестами манит Пепа к себе и тот, торопливо сказав «Я сейчас», оставляет Каэтану и Тито вдвоем. Она не смотрит на него — ее больше занимают разминающиеся игроки; он смотрит только на нее и снова ничего не может с собой сделать, и ему так же невыносимо сладко и больно, словно не случилось с ним прошедших девятнадцати лет. — Вы хорошо выглядите, госпожа Гампер, — по крайней мере, теперь он может первым заговорить с ней. — Эта куртка вам очень идет. — Ха-ха, очень смешно, — отвечает она с беспечной иронией, оглаживая вытертые, потрепанные рукава. — Ей уже лет двадцать, и я даже не помню, откуда она у меня. Но она как будто… такая уютная — не могу от нее отказаться. Буду носить, пока совсем не сносится. — Не помните?.. — Нет, совсем нет, — Каэтана прищуривается, рассматривая игроков внимательнее, и вдруг вздрагивает, будто ее укололи иглой, и бросает на Тито заинтересованный взгляд. — А почему ты спрашиваешь? Как тебя зовут? Тито берет паузу на секунду, чтобы сделать вдох, и в этот момент к ним летит голос Райкаарда: — Каэтана! Подойди к нам! Она ускользает, прежде чем Тито успевает хотя бы рот открыть. Он не удерживает ее — попробовал бы хоть кто-то ее удержать, — но ему это и не нужно, достаточно и того, что она, больше чем клуб, больше чем сама жизнь, удерживает его узами самыми крепкими и надежными, которые, как он точно знает теперь, никому не по силам будет разорвать.