Экстра 2. Пока смерть не разлучит нас (ХЭ!AU, 2014 - ...)

Барселона просыпается ночью от кошмара. Одной рукой судорожно вцепляется в постель, чтобы нащупать под собой опору, а другую прижимает к груди в попытке подавить тошноту. Кожа на щеках горит из-за слез, и воздух в спальне тоже кажется невыносимо горячим; Барселона мотает головой, чтобы прогнать накатившую панику и кое-как выговаривает, насколько хватает сил: — Тито… Он шевелится рядом под одеялом, приподнимается, включает ночник, и ровный желтоватый свет падает на его заспанное, но вполне живое лицо. — Каэтана? Что такое? — Это… это все сон, — Барселона тянется к нему, за необходимой ей близостью, которая развеет видения, обманчиво яркие, слишком правдоподобные, — я видела… — Опять? — спрашивает он упавшим голосом. — Опять война? — Нет, — она прижимается ухом к его груди, чтобы услышать, как стучит его сердце, убедиться еще раз, что сон был всего лишь сном. — Кое-что похуже. Я видела, как ты умер. — Я? — переспрашивает Тито после недолгой паузы. Барселона торопливо кивает, будто в страхе, что кто-то заметит. — Да. Я была у тебя в больнице. Была с тобой, когда ты умирал. — Каэтана, — он тихо усмехается, словно она говорит о вещах, не имеющих никакого значения, — я не был ни в каких больницах уже несколько лет и надеюсь, что так будет и дальше. Что бы тебе ни приснилось, это не имеет отношения к реальности. — Да, да, — она цепляется за его слова, как за спасательный круг, вытаскивает собственный разум из жадной, бурлящей тьмы. — Но это было так… так… будто по-настоящему. Тито чуть отстраняет ее, заглядывает ей в глаза внимательно и с тревогой, тянется вытереть слезы, застывающие на ее лице. — Прогоним как обычно, ладно? Ты помнишь, как тебя зовут? — Каэтана Мария Гампер-и-Алькантара, — отвечает Барселона; поначалу этот странный маленький ритуал казался ей сущим бредом, но потом выяснилось, что врач, рассказывая о нем, не врал — ответы на самые простые вопросы работали, как крючья, которыми рыбаки извлекают особенно крупную рыбу из-под воды. — Люди знают меня как футбольный клуб Барселона. — Хорошо, — говорит Тито, не отрывая от нее взгляда. — Какой сейчас год и месяц? — Август, — нужно сосредоточиться, вернуть себя в действительность, и Барселона справляется с этим, пусть и не без труда. — Август две тысячи семнадцатого. — Хорошо, — повторяет он и чуть сильнее сжимает ее плечи. — А… а я? Кто я такой, ты помнишь? Барселона, глядя на него, пытается выдавить улыбку. — Тито Виланова. Главный тренер моей команды. Ты выиграл мне требл в прошлом сезоне, думаешь, я забыла бы это? — она шутливо толкает его в плечо, и он смеется с отчетливым облегчением. — И еще ты… я тебя… то есть, мы с тобой… Она запинается в попытке подобрать подходящее слово; Тито плавно привлекает ее к себе и касается ее лба губами. — Достаточно, — шепчет он, пока Барселона расслабленно обмякает в его руках. — Этого достаточно. *** — Должно быть, по мнению людей ты круглый идиот или сошел с ума, — сказала она ему за три года до этого. Он сидел за столом в кабинете, разглядывая какие-то юридические бумаги, и горечь и боль на его изможденном лице мешались с решимостью и твердым нежеланием отступать. — Мнение людей меня не волнует, — непреклонно ответил он. — Я не хочу врать — ни кому-либо еще, ни себе. Ты и сама говорила, что лгун из меня никакой. Барселона обняла его в надежде, что он поделится с ней частицей своей уверенности. Все годы своего существования она полагала, что ее не слишком волнуют мелкие людские дела вроде семейных дрязг, но внезапное осознание того, что она запросто, походя разрушает чью-то жизнь, вселило в нее непривычную, совсем ей не подходящую робость. — Мы же с тобой не поженимся, — произнесла она растерянно, глядя, как Тито берет ее руку и целует внутреннюю сторону запястья. — Говорят, только в Англии кому-то удалось провернуть такой трюк. Но это было так давно, что меня, наверное, тогда и на свете не было. Он долго смотрел на нее, и его чувство оставалось ясным и прозрачным, как вода в Льорет-де-Мар в безветренный летний полдень, и Барселоне на миг стало страшно, как при встрече лицом к лицу с чем-то необъятным и необъяснимым. — Пусть так, — сказал он наконец и принялся подписывать бумаги одну за другой. *** Барселона не звала его переехать к ней, но он часто приходил и оставался до утра. Первые несколько месяцев они только делили ужин, смотрели какое-то дурацкое кино, спали рядом; после врачебных процедур, через которые ему пришлось пройти, Тито выглядел измученным и истощенным, и Барселона опасалась, что он свалится в обморок от любого слишком резкого движения. Днем он проводил тренировки, как ни в чем не бывало, но к вечеру оставался совсем без сил, и Барселона выхаживала его, как одного из тех раненых бедолаг, которым она пыталась помочь в городском госпитале во время войны. Дни шли, и ему становилось лучше, и Барселона отмечала это мало-помалу, но для нее все равно оказалось сюрпризом, когда однажды он, улегшись вечером с ней в постель, не стал выключать ночник и желать ей спокойной ночи, а обнял со спины, прильнул поцелуем к шее, проник ладонью под пижаму, чтобы огладить живот и грудь. — Я думала, ты забыл про это, — сказала Барселона, посмеиваясь от его щекочущего кожу дыхания. — Забудешь тут, когда ты все время рядом, — буркнул он как будто ей в укор, но в голосе его звенело желание, и это заставило Барселону содрогнуться. Похоже, это ее надо было упрекнуть в забывчивости — тот их с Тито единственный раз все еще жил в ее памяти, но его было недостаточно, чтобы окончательно вытравить из сознания застарелый, закостеневший с годами ужас. Тито касался ее настойчивее, пытался стянуть с нее верхнюю часть пижамы, но, не ощутив никакого движения в ответ, убрал руку и отодвинулся. — Наверное, мне не стоит спрашивать об этом, — протянул он со странной для себя нерешительностью, — но ты… ты не была с людьми, кроме меня, так ведь? Барселона резко обернулась к нему, наткнулась на его взгляд — как и всегда, мягкий и проницательный, знакомый, уже родной, — и бесполезно схватила ртом воздух. Она не могла сказать ни «нет», ни «да», ведь и то, и другое было бы нелепо и дико, но и молчать тоже было невозможно, и Тито терпеливо ждал ее ответа, и тогда Барселона зарыдала с отчаянием человека, долго спасавшегося бегством и в конце концов загнанного в угол. — Каэтана, — Тито почти подскочил, бледнея так, будто у него снова отнимали все жизненные силы, — клянусь, я не хотел… — Нет, нет, — ответила Барселона, всхлипнув, — это… это не ты… — Не я? А кто? — он сразу понял слишком многое, и она почувствовала, что не может больше увиливать или сопротивляться. — Каэтана, ты можешь рассказать мне? Она рассказала ему все. Про то, как полетевшие с неба бомбы уничтожили прежний мир и оборвали телефонные провода; про то, как она решила ехать за Мануэлем в Мадрид и Хосеп вызвался ехать с ней, ни секунды не сомневаясь; про ночь в горах Сьерра-де-Гвадаррама, где ее людей ждала смерть, а ее саму — участь намного хуже. — Не знаю, сколько их было, — бормотала она, сидя на постели и не глядя на Тито; то, что он все еще рядом с ней, она угадывала очень смутно, будто отрезала ее от него, от всего мира какая-то плотная пелена. — Может, десять. Или пятнадцать. Или больше. Они брали меня по очереди. Некоторые не по одному разу. Так продолжалось до рассвета. Потом они ушли. Думали, что я уже умерла или вот-вот умру. Какое-то время в спальне было тихо, как в гробу. Потом Тито спросил совершенно непроницаемо: — Как ты выбралась оттуда? — Матрасник, — ответила Барселона, ловя себя на том, что рыдания постепенно оставляют ее и на их место приходит желание рассмеяться, противоестественное и нездоровое. — Не ожидал ты от него такого, да? Я в тот день была у него, спрашивала, не слышал ли он что-нибудь о Мануэле. Он знал, что я приехала в город с Хосепом, и когда наутро услышал, что тот убит, помчался меня искать. Что он делал, когда нашел меня, — не помню. Я пришла в себя в какой-то дыре, которую он снял где-то в Сант-Жерваси и там ждал, пока я очнусь. Не знаю, почему он это сделал. Он никогда не был ничего мне должен. — Он никому не сказал? — Нет. Я сказала, что не отпущу его, пока он не поклянется, что будет молчать. Он поклялся. Сказал, что не выиграет больше никогда ни одного трофея, если проронит кому-то хоть слово. Знает только он. Теперь еще и ты. Несколько секунд они с Тито смотрели друг на друга. Что чувствовал он, Барселона не решилась проверить; в себе самой она не ощущала ни боли, ни облегчения, ни стыда. — Что такое? — безучастно спросила она, когда молчание затянулось. — Не хочешь больше иметь со мной дело? Тебе теперь противно трогать меня? Тито покраснел и вскинулся, будто она замахнулась на него чем-то тяжелым. — Ты никогда не будешь мне противна, — произнес он, по-видимому уязвленный и даже оскорбленный. — Но как теперь… я не должен был прикасаться к тебе без спроса. И тем более целовать… — Что за чушь, — Барселона мотнула головой, не представляя, к чему он пытается клонить. — Не поцелуй ты меня тогда — я бы, может, до сих пор не знала, что ты чувствуешь ко мне. С той самой ночи я не смотрела в души своих людей. Не отдавала им ничего. Просто не могла себя заставить. — Понимаю, — Тито шевельнулся ей навстречу, и Барселона первая обняла его, проговорила «можно, можно», и он сомкнул теплые, ласковые руки у нее на спине. — Теперь я понимаю многое, чего не понимал раньше. И все же… я мог напомнить тебе о них. — Нет, ты не мог, — произнесла Барселона с убеждением, — в конце концов, они меня не целовали. Поцелуями в ту ночь все и ограничилось, и никто из них двоих не стал настаивать на большем. *** Когда Барселона, зевая, выбралась из спальни, Тито уже сидел в гостиной, полностью одетый, с планшетом в руках, и пил маленькими глотками кофе. — Уже едешь? — Да, сегодня надо быть на базе пораньше, — он отложил планшет и на Барселону взглянул обеспокоенно. — Тебя я жду к утренней тренировке, как обычно. Ты в порядке? — Вполне, — откликнулась Барселона, садясь на диван с ним рядом, и поняла при этом, что даже не соврала. Тито коротко вздохнул. — Я могу тебя кое о чем спросить? Барселона кивнула, стараясь сохранять безразличный вид. — После того, что случилось с тобой… о чем ты рассказала вчера, — он говорил расплывчато, но Барселона была ему за это, пожалуй, благодарна, — ты не думала обратиться к врачу? — К врачу? — переспросила она в недоумении. — Да все, что эти ублюдки оставили, уже давным-давно зажило. На телах нашей породы любые раны вообще… — Нет, я не об этом, — сказал Тито, все больше волнуясь. — В том, что твое тело восстановилось, я не сомневаюсь. Я говорю о тебе. О твоей психике. О том, как ты пережила это. Потому что у меня есть ощущение, что тебе… не удалось пережить до конца. Барселона прищурилась. Был бы это любой другой человек, кроме Тито — она решила бы, что над ней пытаются посмеяться. — При чем тут моя психика? Ты думаешь, я свихнулась? — Нет, не думаю, — Тито снова схватил планшет, открыл в нем какую-то вкладку. — Но у тебя налицо все признаки посттравматического стрессового расстройства. Оно случается обычно с людьми, которые побывали на войне или пережили что-то ужасное. — Вот именно, — заметила Барселона снисходительно. — С людьми. Ты сам ответил на свой вопрос. Тито взглянул на нее мрачно, будто с вызовом, и она поняла, что так просто от него не отделается. — Ты иногда странно ведешь себя, Каэтана. У тебя случаются флэшбеки, верно? — отрывисто спросил он. — Ты возвращаешься мысленно в ту ночь и не можешь понять, где твои воспоминания, а где реальный мир? Пол под ногами Барселоны шатнулся, и она схватилась обеими руками за сиденье дивана, глубоко вонзила ногти в обивку. — Склонность к депрессии, вспышки агрессии, суицидальные мысли… — перечислял Тито почти бесстрастно, но сожаление и скорбь протравили его с ног до головы, как что-то вязкое, с отвратительным горьким послевкусием. — Ты поэтому пила свои транквилизаторы. Я видел, как Кройф отбирал их у тебя. Он решил, что ты наркоманка. А ты просто пыталась спастись. — Замолчи! Барселона вскочила с дивана, будто ее ужалили или укололи. Тито продолжал смотреть на нее с сочувствием, как будто она и впрямь тяжело болела, и это мгновенно вывело ее из себя. — Замолчи! — повторила она громче. — Что еще за херню ты несешь? Нет у меня никакого расстройства! Оставь эту хрень людям, а я не человек! И человеческой меркой ты меня мерить не можешь! Тито подождал, пока она договорит, потом выключил планшет, убрал его в стоявшую на полу рядом спортивную сумку. В лице его ничего не изменилось, но к сожалению примешалась густая обида и еще что-то обреченное. — Я не стану принуждать тебя ни к чему, и ты можешь поступать так, как считаешь нужным, — заявил он, тоже поднимаясь на ноги. — Но если бы я думал о тебе так, как ты сказала мне только что, меня бы сейчас здесь не было. Сполоснув в раковине чашку и бросив на прощание «До встречи», он ушел. Барселона бросилась за ним, думая остановить его, но в общем коридоре уже закрылись двери лифта. *** «И все же я хотел бы понять, свойственны ли вам те два качества, которые я считаю основополагающими для человеческой природы, — эти слова сеньора Феррера Барселона повторяла у себя в голове последующие несколько дней. — Я говорю, конечно же, о смертности и любви». Франсеск Феррер был ее учителем. Его казнили за измену короне. Жоан Гампер был ее отцом. Он был изгнан из города властями и покончил с собой. Хосеп Суньоль был ее другом. Его убили в горах Сьерра-де-Гвадаррама. Барселона осталась жить. Смертности в ней было не так уж много, о чем она иногда начинала про себя жалеть. И любви, как она думала, тоже совсем не осталось — в тот день, когда Реал приехал в город на матч Кубка Генералиссимуса, и с ним были солдаты в форме с черными нашивками, и он был одет как они, и шутил с ними, и угощал их вином, а потом повернулся к Барселоне и воскликнул со своей непревзойденной придворной приветливостью, раскрывая руки для объятия: «Каэ, как давно мы не виделись! Как у тебя дела?». «Ничего не осталось», — уговаривала себя Барселона, пытаясь не сдаться одолевающей ее тоске. Разве могло быть в ней еще что-то, что роднило бы ее с людьми? Не зря она отстранялась от них все эти годы, возводила между собой и ними любые возможные преграды — и все равно нашелся один, который преодолел их все. Незаметный, несгибаемый. Невероятно, самозабвенно упрямый в своем чувстве, за которое другие люди его охотно записали бы в сумасшедшие. — Ладно, — проговорила Барселона неделю спустя, распахивая дверь в кабинет Тито, — какой, ты говоришь, врач мне нужен? Лицо его посветлело, и он попытался спрятать улыбку, но получилось у него плохо. — Хороший психотерапевт, специализирующийся на подобных случаях, — ответил он. — Я понимаю, что ты не хочешь никого посвящать в это, поэтому найду его сам. — Психотерапевт? И что он мне скажет? — Барселона недоверчиво забарабанила пальцами по краю стола. — Имей в виду, если он будет, как попы, болтать чушь про всепрощение и необходимость подставить вторую щеку… — Ни в коем случае, — возразил Тито. — Он должен научить тебя жить с тем, через что ты прошла. Чтобы оно тебя больше не мучило. И ты не мучила ни себя, ни других. Барселона подавленно смолчала. Попыталась представить, как будет рассказывать какому-то человеку про то, что составляло главную, сокровенную ее тайну — пока это звучало как перспектива самой себе выпустить кишки, словно средневековый самурай. — Каэтана, — Тито, конечно же, заметил ее смятение, — лечение тяжелой болезни редко бывает приятным. Можешь мне поверить. Когда я был в клинике в Нью-Йорке, мне казалось иногда, что лучше было бы умереть, чем так над собой издеваться. Меня выворачивало даже от простой воды. У меня не было сил встать с кровати. Я ощущал себя так, будто надо мной ставят опыты и просто хотят измерить, сколько я еще протяну. Но потом вспоминал, ради чего мне это необходимо, и тащился на очередные вливания. — Ради чего? — негромко уточнила Барселона. Тито пожал плечами и улыбнулся ей. — Такое кокетство тебе не идет. Ты ведь и сама знаешь. *** Увидев Барселону на пороге номера с кубком Чемпионов в руках, Тито не смог сдержать смех. — Ты теперь будешь носить его с собой всюду? — Почему нет? — она протиснулась в проем мимо него, водрузила кубок на стол рядом с телевизором и принялась протирать рукавом блузки следы собственных пальцев. — Ты сам сказал: я могу оставить его себе навсегда! Конечно, я хочу, чтобы он был со мной. — Как мило, — сказал Тито, не прекращая усмехаться, — мне нужно начинать ревновать? Барселона махнула рукой: — О, не неси ерунды. Ты сам мне его вручил! В нем есть и частичка тебя… Чувствуя, как слабеют ноги — все-таки слишком сильна была пережитая победная эйфория, подкрепленная парой бокалов шампанского, — она хотела опуститься на стул, но Тито удержал ее за плечи, легко подтолкнул к кровати. Барселона присела на самый край, поболтала в воздухе ногами, сбрасывая осточертевшие каблуки. — Ты принес мне такой великолепный дар, — проговорила она мечтательно, — было бы справедливо, если б я подарила тебе что-то в ответ, разве нет? — Это не обязательно, — ответил Тито. Несколько секунд он стоял стесненно и неподвижно, будто не решаясь приблизиться к Барселоне, а потом одним шагом преодолел разделявшее их расстояние и оказался у ее ног на полу, приподнял край ее юбки, невесомо коснулся губами колена. Не ожидавшая такого, Барселона рассмеялась, но скорее от растерянности, нежели от удовольствия, и попыталась увернуться от следующего поцелуя, но Тито не позволил ей — прижался крепче, скользнул пальцами выше, к внутренней стороне бедра. — Не знаю, как долго я мечтал это сделать, — вымолвил он с трудом, как в горячке; по телу Барселоны пробежали мурашки, и она закусила губу, чтобы ее смех не перешел в стон. — Наверное, с тех пор, как увидел тебя впервые. Мне было шестнадцать. Мы шли на тренировку, а ты — нам навстречу. Когда мы поравнялись, ты подняла руку и всем нам сказала «Привет!». — И что, — выдохнула Барселона, пока он целовал другое колено, — тебе этого хватило? Тито поднял голову, чтобы посмотреть на нее — странно серьезным, даже сосредоточенным взглядом, хотя его вожделение никуда не ушло и исходило от него частыми жаркими волнами. — Я думал, что сошел с ума. Конечно, в академии все мечтали о тебе и не стыдились делиться друг с другом своими фантазиями, но… я знал, что со мной все не так. Я не мог не смотреть на тебя, когда ты приезжала к нам. И смотреть не мог тоже. Сразу представлял себя с тобой рядом, как касаюсь тебя, целую. Это было невыносимо. Безнадежная тяга влюбленного, о которой он вспомнил, была горькой и сладкой одновременно; Барселона наклонилась к нему, взяла за плечи, заставила все же подняться и лечь рядом с собой на постель. — И ты думал, что мне все равно, — произнесла она с грустью, гладя его лицо ладонью, обводя контур губ пальцами, — что я вижу все, просто мне нет до этого дела. — Я никогда не злился на тебя за это, — ответил Тито. — Наверное, предчувствовал, что все не так просто, как кажется. Барселона потянулась поцеловать его, и они долго не могли оторваться друг от друга, почти вслепую снимая друг с друга одежду. Чувством Тито было невозможно насытиться и так же невозможно было его исчерпать: Барселона пила его взахлеб, как прохладную воду в знойный, солнечный день, но оно не убывало ничуть, и в конце концов она забылась, как опьяневшая, и шепнула Тито в самое ухо: — Это так вкусно… — Что? — он замер на секунду, по-видимому ожидавший слов каких угодно, но только не этих. — Что ты имеешь в виду? Запоздало понимая, что не стоило говорить ему об этом, Барселона все же попробовала объяснить так, чтобы он понял: — Твои чувства. Они вкусные… Он посмотрел на нее расширенными глазами, но не сделал попытки отстраниться — очевидно, Барселона скорее озадачила его, а не напугала. — Каэтана, ты… ты питаешься ими? — Наверное, — ответила она неопределенно, опасаясь сказать что-то, что вызовет у него отвращение, — можно сказать и так… ты же не боишься? — Нет, нет, — сказал Тито слишком поспешно, чтобы она поверила ему до конца, и теснее сжал объятия, будто стремясь убедиться, что Барселона рядом с ним все та же, а не какая-то чужая или кем-то подмененная. — Просто чувствую себя теперь героиней из фильма «Сумерки». — Какая ерунда, — усмехнулась Барселона, в шутку прикусывая его шею, — то, что делаю я, не может тебе навредить. Я никогда бы не навредила тебе нарочно. Ты же знаешь. — Я знаю, — благодарно произнес он, приподнимая ее так, чтобы она оказалась на нем сверху. — Я всегда это знал. Наверное, он думал, что Барселона оседлает его, сама направит его в себя, но за секунды случившегося замешательства у нее созрела идея получше. Она не делала подобного прежде, но когда еще было пробовать, как не в эту триумфальную ночь; почувствовав, как она спускается с поцелуями к его груди и животу, и безошибочно угадав ее намерения, Тито на несколько мгновений остановил ее. — Каэтана. Это не обязательно, я же говорил… — Я знаю, — ответила Барселона беззаботно, отбрасывая его руку играючи, — и я говорила тебе только что: мне нравится пробовать тебя на вкус. *** — Итак, — Изабель, женщина-врач, которую Барселона исправно посещает по понедельникам, помечает что-то в тетради, которую неизменно держит на коленях, и внимательно смотрит на пациентку из-за тонких стекол очков, — вы добились прогресса в своих эмпатических связях с людьми? Барселона сцепляет ладони на коленях. Разговоры об этом не становятся для нее легче, сколько бы ни прошло лет. — В каком-то смысле да. Я стараюсь наладить контакт с ними. Но это не всегда получается. — Вы сумели сформулировать, чего именно боитесь? — Да, я… — говорить больно, но молчать — еще хуже; Барселона ненавидит выбирать из двух зол, но сейчас ей приходится это делать. — Понимаете, наши «эмпатические связи», как вы об этом говорите, возможны с людьми, которые открыты нам. Будь это игрок или тренер, или кто-то из персонала, или даже простой болельщик. Мы черпаем их эмоции, направленные на нас, но мы же и отдаем им то, что им нужно, чтобы почувствовать себя счастливыми. Это всегда движение в обе стороны. По-другому быть не может… по крайней мере, мне так когда-то казалось. Но те люди, которые… Она слишком поздно понимает, что дрожит — руки и плечи ходят ходуном, зуб не попадает на зуб, как у контуженного. Изабель закрывает тетрадь, произносит умиротворяюще: — Не говорите, если не хотите. — Да черта с два, — огрызается Барселона со злостью, которая придает ей сил. — Те люди, которые меня изнасиловали, как будто все перевернули с ног на голову. Они не были открыты мне, но вторглись не только в мое тело, но и в душу. Забрали то, что хотели. И я чувствовала все. Как они наслаждаются тем, что делают со мной, как желают еще большего, как упиваются своей силой. Как видят, что причиняют мне боль, и это только сильнее возбуждает их. Ее опутывает туман, из которого прорываются знакомые голоса, издевательские, лишенные даже намека на сочувствие; Барселона обхватывает голову ладонями, чтобы не слышать их. — Не убегайте, Каэтана, — голос Изабель доносится будто из сломанного радиоприемника, — вы нужны мне здесь. Вспомните, какой сейчас год? «Кто-то недавно спрашивал у меня то же самое». Голоса все ближе; Барселона мечется из стороны в сторону, пытаясь отыскать лазейку, и вспоминает каким-то чудом: вчерашняя ночь, идиотский ночной кошмар, лицо Тито в свете ночника. «Какой сейчас год и месяц?». — Август две тысячи семнадцатого, — бормочет она, и эти слова действуют как заклинание: в голове проясняется, в груди снова появляется место, которое можно наполнить воздухом. Барселона коротко мотает головой, как отряхивающаяся от воды собака. Заставляет себя вернуться к прерванному разговору. — Этого я боюсь, — подытоживает она, пытаясь сфокусировать взгляд на расплывающемся лице Изабель. — Что стоит мне открыться кому-то из людей — и они заберут все, а я не смогу остановить их. — И все же, — продолжает Изабель деликатно, будто не заметив ее приступа, — есть люди, которым вы доверяете? Которым можете открыться? — Да, — Барселона кивает, — Тито, конечно же. Еще Лионель. Но он… иногда мне кажется, что он не совсем человек. Может быть, когда-то я могла открыться Пепу. Но мы с ним… не поняли друг друга. — Хорошо, — Изабель снова что-то помечает в тетради; Барселона успела уже привыкнуть к этому, но ей все равно кажется, что рано или поздно на покрытом ровными строками листе появятся слова «безнадежный случай». — Вы можете рассказать о других членах команды? О ком угодно, по вашему выбору. — Могу, конечно, — отвечает Барселона, немного обескураженная. — А вам зачем? Изабель улыбается почти беззаботно. — Я не слежу за футболом, вы же знаете это. В нашем контракте это обязательное условие. Но для наших бесед было бы полезно, если бы я знала чуть больше о людях, с которыми вы общаетесь ежедневно. Не обязательно посвящать меня в тонкости игры, я все равно ничего не пойму. — Ну… — ее просьба звучит безобидно, но Барселона не знает даже, с кого начать. — Например, Жерар. Он пришел в академию… лет двадцать назад, не меньше. Всегда был шебутным парнем. И сейчас им остается. У него есть подружка, но он постоянно крутит романы на стороне. Сначала клеит по две-три девчонки за раз, а потом не знает, как разобраться с ними. Не скажу, что он плохой человек, но… ему часто стоило бы сначала думать, а потом уже что-то делать. Изабель понимающе качает головой. — Распространенный типаж мужчин. — Когда-нибудь все его девицы объединятся и настучат ему по шее, это точно. Еще Андреас. Я его тоже с детства знаю. Полная противоположность Жерару — у него голова на плечах всегда имелась. И мне иногда казалось, что он вообще никогда не устает. Отрабатывает за двоих, за троих, и при том ведет себя так, будто ему это в кайф. Не представляю, кем его заменить, когда он уйдет. — Очень интересно, — Изабель наклоняется над разделяющим их низким столиком, чтобы наполнить миниатюрные чашки густо пахнущим чаем — тот, по ее словам, привезен из Японии и способствует успокоению нервной системы. — Продолжайте. — Иван, — добавляет Барселона, отпивая из чашки — вкус непривычный, отдающий чем-то сладким, но скорее приятный, чем нет. — Он у меня не очень давно. Раньше он был у Севильи. Она сама с приветом и своим любит мозги промывать. Но этот вроде нормальный. Хорош на поле. И поболтать с ним всегда приятно… Увлекаясь все больше и больше, она вспоминает подробности, пересказывает старые байки; оставшееся время сеанса никакие призраки ее не тревожат. *** — Как думаешь, — спрашивает она у Тито тем же вечером, когда они сидят в ее гостиной, поедая доставленную пасту — как обычно после визита к Изабель, Барселона чувствует себя слишком вымотанной, чтобы идти куда-то на ужин, — от этого есть прок? — От чего? Барселона утомленно вздыхает. — От этих сеансов. Мне кажется, что они бесполезны. Мы ходим и ходим вокруг да около, но… ничего не меняется. Или просто я этого не вижу. Тито опускает вилку, откладывает в сторону салфетку, которой утирал рот. — Когда у тебя последний раз были затяжные флэшбеки? Такие, чтобы ты терялась во времени на полчаса или час, а потом не могла вспомнить, что произошло? — М… — Барселона поднимает взгляд к потолку, будто там можно разглядеть ответ. — Не помню. Наверное, пару месяцев назад. — Почти два года, — замечает Тито коротко и сразу же поправляется, — по крайней мере, это то, что я видел. Мы хотели посмотреть матчи сборных, но появились сообщения о терактах в Париже. Для тебя это стало триггером. Да я и сам был в ужасе. Но после этого… даже если тебя накрывает, ты быстро приходишь в себя. Не убегаешь, не впадаешь в ступор. Тебе стало проще справляться, не отрицай это. — Может быть, — Барселона криво усмехается, — но разве это результат? — Это прогресс, — примирительно отвечает Тито, — и он заметен всем, и команде тоже. Парни сами говорят мне об этом. Что ты как будто стала с ними мягче. Конечно, — добавляет он с чуть заметным смущением, — они связывают это с моим благотворным влиянием, но я же знаю, что это совсем не так. — О, только не вздумай скромничать на пустом месте, — в шутку грозит ему Барселона, — я все равно думаю, что ты делаешь для меня больше, чем любой терапевт. — Но я не смогу быть вечно рядом с тобой, Каэтана. Его слова вонзаются между ними, как нож. Что-то у Барселоны внутри леденеет и обрывается, и она снова хватается за вилку, принимается ожесточенно запихивать в себя потерявшую вкус еду. — Прости, — выговаривает Тито, — наверное, не стоило говорить об этом сейчас. — Все нормально, — заверяет его Барселона, сосредоточенно разглядывая красноватые разводы соуса на синих стенках тарелки — какую-то дурную пародию на ее собственные цвета, которые принесли ее людям и ей столько любви и боли, — то, что ты сказал, для меня не сюрприз. Они заканчивают ужин в молчании. Вечером Тито садится на диван с планшетом, читает какие-то отчеты; Барселона ложится рядом, устроив голову у него на коленях, впускает в себя его чувство, напитывается теплом, из которого он состоит. Он гладит ее волосы привычным, немного рассеянным жестом. Она, разморенная, прикрывает глаза. Ей хочется, чтобы это никогда не заканчивалось. *** Когда начинается пандемия и на карантин закрывают всю страну, они с Тито оказываются оторваны друг от друга — он ездил в провинцию, чтобы навестить родственников, и там его застало приказание запереться в доме и никуда не выходить, — и Барселона наконец осознает в полной мере, насколько сильно боится за него. — Я мог бы вернуться в город, — произносит он во время их телефонного разговора; видеосвязь подключать бесполезно, ведь он все равно не сможет увидеть ее лицо, — подумаешь, заплачу штраф… — Нет! — Барселона почти кричит, не веря, что он может быть настолько беспечен, когда речь идет о несомненной опасности. — Пообещай, что никуда не поедешь! Не хватало, чтобы ты заболел еще и этой дрянью! — Каэтана, — он, похоже, ошарашен не на шутку, — ты преувеличиваешь. Вдобавок, никто не знает, сколько это продлится, и… — Нет! — повторяет она еще громче, думая, что если б могла сейчас до него дотянуться — дала бы ему подзатыльник. — Матчи отменены, все игроки в отпуске, и ты тоже! Наслаждайся свежим воздухом, только подальше от других людей. И носи чертову маску! Сделаешь хоть шаг из дома без нее, и я сама тебя прикончу! — Ладно, ладно, — отвечает он, наверняка только чтобы она успокоилась. Барселона вспоминает начало века и грипп, и переполненные лазареты и госпитали, и газетные сообщение о ежедневных тысячах жертв, и ей становится дурно; впервые за много лет она преклоняет колени, опустившись на пол прямо посреди комнаты, и складывает у груди ладони, и говорит, обращаясь в пространство: — Прошу, Всеотец, если ты только слышишь — не забирай его у меня. Футбольный Бог, конечно, не отвечает ей. Да и бессмысленно было к нему обращаться — он решает только то, кому сегодня выиграть, кому проиграть, а кому сыграть вничью, любые другие вещи ему вовсе не интересны. У людей есть свой собственный Бог, который также неприступен и молчалив — и он, если верить тому, что о нем говорят, сам и насылает на их мир все беды и разрушения, так что его тоже не стоит просить о помощи. — Гребанная хрень, — Барселона наливает себе бокал коньяку и падает на диван. Жизнь — без матчей, без турниров, без Тито, — становится на паузу. Барселона надеется, что это поскорее закончится. *** Если б ей пришлось составлять рейтинг самых страшных слов в человеческом языке, Барселона бы, не раздумывая, поставила на первое место «рак». Второе место звучит лишь немногим лучше, и Барселона, сколь ни храбрится, все равно теряется в моменте, когда оно оказывается произнесено. — Отставка? — переспрашивает она омертвело. — Но… но почему? Если из-за того, что мы вчера проиграли… — Из-за этого тоже, — отвечает Тито, очень собранный, явно подготовленный к этому разговору куда лучше нее. — Но не только. Это не сиюминутное решение, Каэтана. В последний сезон я видел все отчетливее, что команде нужна встряска. Что мы замерли на месте. Уступить место кому-то другому было бы самым благоразумным решением. — Нет, нет, нет, — говорит Барселона почти беззвучно, пока сердце ее заходится в спазме, словно стремясь разорваться на две половины. — Нет, я отказываюсь это признавать! Спады бывают у всех — ты сам много раз говорил… — Каэтана, — говорит Тито тише, и Барселона вдруг видит будто впервые его осунувшееся лицо, темные тени под глазами, — я человек. Мои силы конечны. Я отдал команде столько, сколько смог. Позволь мне уйти. Она все еще не может ни поверить, ни примириться. Отворачивается, отходит к окну, чтобы он не видел, что она готова заплакать. — А… а… — голос окончательно изменяет ей, и слова застревают в горле, как камни, — а что же я? А мы? Захваченная собственным горем, она не слышит, как Тито подходит к ней, и вздрагивает, когда он заключает ее в объятие — крепкое и бережное, совсем как в тот далекий день, когда уходил Пеп, и Барселона думала, что посреди всего мира осталась совсем одна. — Я всегда был твоим, — произносит он приглушенно, — и для меня ничего не изменится. Я никогда не открывался никому другому и не собираюсь делать это впредь. И все же Барселона не выдерживает: что-то в ней раскалывается, как старая посудина, не выдержав нанесенного удара, и по лицу ее льются слезы, и она с трудом может проговорить: — Я так боюсь, Тито. Боюсь, что потянусь однажды к тебе и не почувствую ничего. — Этого не случится, — отвечает он твердо и разворачивает ее к себе, чтобы она, как девчонка, уткнулась ему в плечо. — В конце концов, я могу вернуться на любую другую должность, где не буду напрямую влиять на дела команды. Кажется, директор Ла Масии собирался на пенсию? Барселона поднимает на него взгляд. Их лица совсем близко друг к другу, Тито улыбается ей устало и нежно, и чувство его горит, как и прежде, ровно и ярко, будто свечное пламя. — Останься, — просит его Барселона. — Не тренером, если не хочешь. А здесь. Со мной. Дома. И он остается. *** Тито сидит за ноутбуком в гостиной, и Барселона, остановившись поцеловать его в макушку, вдруг понимает, что волосы его — почти совсем седые, кое-где поредевшие и истончившиеся, как пух. Она замирает, словно ее схватили, и Тито чувствует это и поднимает голову, чтобы встретиться с ней взглядом. — Что такое, Каэ? — Ты… — она сама не знает, как выразить то, что чувствует, — ты… Он догадывается каким-то образом, что она пытается сказать — вообще в последние годы ее все чаще одолевает ощущение, что он непостижимо научился читать ее так же четко и безошибочно, как и она его. — Это возраст, — произносит он, спокойный, как и обычно. — С этим ничего не поделаешь. Нельзя не согласиться с его правотой, но Барселона ощущает себя так, будто ее окунули с головой в недружелюбное зимнее море. Множество мыслей возникает в ее голове, слишком глупых, несвязных и обрывочных, чтобы выражать их вслух, и она уходит в кухню, думая заварить себе японского чаю, успокаивающего нервную систему, но Тито, почуяв неладное, быстро догоняет ее. — Все в порядке? — Ты… — руки ее слабеют, и она едва не роняет чашку; воспоминания обо всем, что связало их с Тито, что случилось с ними — с самого начала и до сегодняшнего дня, — наваливаются на нее, как буря, и она произносит обессиленно, все еще не до конца принимая реальность происходящего, — существа нашей породы бессмертны, и этим мы как-то искупаем свое одиночество. А ты обрек себя на него, не получив ничего взамен. Никогда прежде ее не слепило, не гнуло к земле пронзительным чувством вины, а теперь оно словно пытается отыграться за те годы, что Барселона провела в своем легкомыслии. Может быть, она все же уничтожила Тито, сама того не желая — лишила того, что было ему дорого, вынудила отрешить себя от общества людей, считавших его полным идиотом или сошедшим с ума, обрекла на невозможность разделить с кем-то неумолимое течение времени — и первую из основополагающих человеческих черт, о которых говорил ей сеньор Феррер. Тито забирает у нее чашку. Берет ее запястья, подносит к губам по очереди, целует коротко и успокаивающе, вновь догадавшись, в чем Барселона сейчас нуждается больше всего. — Не получив ничего взамен? — переспрашивает он. — Нет, Каэ, я с тобой не согласен. *** Иногда ему тоже снятся плохие сны. О том, что его болезнь вернулась, и он не сумел справиться с ней в третий раз; о том, что он на самом деле умер уже давно, и все, происходившее с ним после этого — просто предсмертный бред; о том, что он не сумел защитить Барселону от преследующих ее кошмаров и был вынужден с ней разлучиться; о том, в конце концов, что они никогда не были знакомы — он не заинтересовался когда-то футболом и не поступил в Ла Масию, и прожил обычную жизнь, которую человеческий Бог от своих щедрот отпустил ему, и когда они с Барселоной случайно столкнулись на улице, то прошли мимо друг друга, даже не заметив. Он просыпается тихо, ближе к утру, оставляет постель, подолгу стоит у окна в гостиной, затянутой серыми рассветными сумерками. Барселона подходит к нему и обнимает, кладет голову ему на плечо. — Это просто сон, — говорит она, и ее громкий шепот разносится в обступившей их тишине. — Тебе все это приснилось. Я с тобой. И ты любишь меня, как прежде. Тито какое-то время неподвижен и напряжен, будто ему надо собраться с силами. — Каэтана, — говорит он, мучительно роняя слова, и она чувствует, что для него это больно — но и молчать было бы еще больнее, — мы много говорили о том, что чувствую к тебе я, но… что чувствуешь ты ко мне? И… чувствуешь ли ты что-нибудь? Похоже, он давно уже носил в себе этот вопрос, не решаясь его произнести, и ему удается застать Барселону врасплох. Они действительно никогда не говорили об этом; ей, признаться, казалось, что это не так уж и важно, но теперь получалось, что это совсем не так. — Я… — она почему-то смущается похуже, чем в тот момент, когда впервые осталась обнаженной под чужим любящим взглядом, — я не уверена, что мои чувства можно сравнивать с чувствами людей, Тито… — И все же? — безжизненно бросает он. Барселона набирает в грудь воздуха. Ей чудится, что она вот-вот провалится сквозь землю. — Я радуюсь, когда ты рядом со мной, и скучаю, если долго тебя не вижу, — перечисляет она старательно, будто вновь попала на урок сеньора Феррера и рассказывает наизусть отрывок из «Одиссеи». — Если ты огорчаешься, я грущу вместе с тобой. Если ты чему-то радуешься — мне хорошо и спокойно. И я… не знаю, сколько нам с тобой еще остается времени, но я хотела бы, чтобы ты был счастлив со мной так же, как и я счастлива благодаря тому, что ты есть. За окном светлеет. Барселона может рассмотреть лицо Тито, постаревшее, но не изменившееся в самом главном — в том, как он улыбается, чуть прищурив глаза, так что у нее замирает сердце. Какое-то время он обдумывает то, что услышал, и Барселона спешно размышляет, не стоит ли сказать еще что-нибудь, а потом Тито плавно привлекает ее к себе и касается ее лба губами. — Достаточно, — шепчет он, пока Барселона расслабленно обмякает в его руках. — Этого достаточно.