Пьяные воспоминания

Дейдара Тсукури

Миссия завершилась успешно — хоть и с парой лишних дыр в плащах Акацуки. Вместо того, чтобы сразу возвращаться в логово, Дейдара предложил задержаться в ближайшей деревушке и «отметить их сокрушительную победу». Разгоряченная еще не утихшим адреналином, Т/И на этот раз согласилась, хоть и не часто позволяла себе участие в алкогольных встречах. В последнее время она перестала чувствовать перед новым напарником напряжение. Они устроились в полупустой таверне, где Дейдара с ходу заказал самое крепкое сакэ. Несколько мутноватых взглядов обернулось на громкое заявление, и Т/И нахмурилась, заказывая то же самое — не желая ударить в грязь лицом, решила не отставать от парня. С ним бывало тяжело. Как будто он мог начать конфликт из любой ерунды, просто ради спора и эмоций. Обычно девушка не позволяла себе вступать с ним в перепалки, но сейчас, когда тянущая боль в мышцах сменилась легкостью от алкоголя, у нее прорезался голос на дискуссии. — Ты вообще когда-нибудь проигрываешь? — хмыкнула она, допивая третий бокал. Голова уже приятно кружилась. — Только в том, что согласился быть твоим напарником, хм, — усмехнулся Дейдара. — Ох, вот это заявление! — Т/И ткнула в него пальцем, но не рассчитала расстояние и чуть не задела его нос. — Я тебя как минимум пять раз спасала на этом задании! — Нет. Это я тебя прикрывал, когда ты полезла на того идиота с мечом. — Потому что у меня был план! — План умереть? Девушка скривилась, будто лизнула кислый лимон, но тут же рассмеялась от забавной внутренней мысли для мозга, распаленного сакэ. Так и шло — перепалка, сакэ, еще перепалка. — Да ты бы даже мою глиняную птицу не заметила, пока она тебе в затылок не врежется, хм! — О, это уже слишком! — Т/И вскочила, стукнув кулаком по деревянному столу. Бокалы звонко звякнули. — Давай проверим! Прямо здесь и сейчас! С разных концов заведения на громкую пару настороженно посмотрели другие посетители: кто-то перешептывался, пряча взгляд от странных шиноби, кто-то же, наоборот, уже был готов сделать ставку на одного из них. Парень недовольно посмотрел на свою спутницу и уверенно отметил: — Ты еле стоишь, Т/И. — А ты боишься проиграть девушке! — она сделала шаг вперед, чуть пошатнувшись — ее ноги стали ватными. Дейдара, не вставая со стула, ловко подхватил ее за руку, прежде чем она рухнула на пол. — Даже не смешно, — пробормотал он, в голосе прорезались нотки ленивой раздраженности. — Ты проиграешь и трезвой, хм. Т/И нахмурилась. Где-то в глубине сознания она понимала, что он прав — в обычном состоянии их спарринги заканчивались ее поражением в девяти из десяти случаях. Но отступать было поздно, тяжелая голова не собиралась отказываться от своей идеи. — Пойдем выйдем! — не дожидаясь ответа девушка резко развернулась в сторону выхода, махнув плащом. За дверью ее встретила прохлада летних сумерек — это слегка отрезвляло и куноичи еще больше поверила в свои силы и возможность победы над своим напарником. Т/И обернулась и увидела перед собой Дейдару, который лишь тяжело вздохнул и закатил глаза, увидев как соперница принимает боевую стойку. Ее затуманенный взгляд пытался сконцентрироваться на парне, руки несуразно, медленнее обычного начали складывать знакомые печати, когда мир вокруг накренился. Следующей вспышкой осознания стало то, что она уже сидит на земле, прислонившись к стене, а Дейдара стоит перед ней, скрестив руки на груди. Он не выглядел довольным своей победой, как бывало обычно, никакой искры и озорства во взгляде — только смешок, смешанным с чем-то похожим на мягкость. — Все. Представление окончено, хм, — проворчал он, насмешка так и струилась в голосе. Т/И хотела возразить, но внезапная волна тошноты заставила ее скривиться. Дейдара вздохнул и, еще раз кинув взгляд на девушку, вернулся в таверну и бросил владельцу заведения деньги за выпивку. Из-за столиков послышались веселый смех и улюлюканья, металлический звон монет. Подрывник лишь ненадолго задержал взгляд на местных выпивохах, радующихся сыгранной ставке, и снова вернулся к напарнице. — Ладно, сегодня ты отделалась легким испугом. Но завтра, когда протрезвеешь, я напомню тебе этот позор. Парень чуть покачивающимися движениями сел рядом с девушкой, закинул руки за голову и откинулся на спину. Повисла неловкая тишина. Т/И наклонила голову, смотря на Дейдару — он будто не заметил ее внимательного, хоть и чуть мутноватого, взгляда. — Почему ты все еще здесь? — пробормотала Т/И, стараясь сконцентрироваться на губах парня, как будто по ним читать было проще, чем слушать его. — Потому что, если тебя сейчас ограбят или прирежут, мне потом отчитываться придется, хм, — ответил он, но в его тоне сквозила необъяснимая мягкость. Ночь была тёплой, но лёгкий ветерок шевелил пряди волос Т/И, заставляя её невольно прижиматься к источнику тепла — Дейдаре. Голова всё ещё кружилась, но уже не так сильно, будто сакэ наконец решило дать ей передышку. Куноичи прикрыла глаза, но сон не шёл — мысли путались, кружась в вихре алкоголя и усталости. Где-то вдалеке доносились обрывки смеха из таверны, но здесь, у стены, было тихо, будто они случайно нашли единственное спокойное место в этом шумном мире. Дейдара сидел, откинувшись назад, руки за головой, пальцы сплетены в замок. Его дыхание было ровным, но не сонным — он не спал, просто смотрел в небо, будто разглядывая узоры звёзд. Его обычная дерзкая ухмылка куда-то пропала, и в полумраке его лицо казалось почти… задумчивым. — Ты знаешь… — начала Т/И, заплетающимся языком, — мне казалось, ты ненавидишь меня. Он хмыкнул, даже не поворачивая головы. — Ненавидеть — слишком сильное слово, хм. Раздражать — да. Губы его слегка дрогнули, будто он сам оценил собственные слова. — А сейчас? — девушка приподняла голову, пытаясь поймать его взгляд, но он упорно смотрел вверх, будто намеренно избегая её пьяной настойчивости. Он замолчал, и на секунду стало слышно, как где-то в темноте стрекочет сверчок. Потом лениво потянулся, мышцы спины напряглись под плащом, и он пробормотал: — Сейчас ты просто пьяная идиотка, которую жалко бросать одну. Тон его был привычно колючим, но в нём не было обычной едкой злости, скорее усталое снисхождение. Т/И слабо ткнула его кулаком в бок, но сил не хватило даже на это — удар получился больше похожим на неуверенное тыканье. — Врёшь… — прошептала она, голос хрипловатый от выпитого. — Ты просто не хочешь признать, что я тебе нравлюсь. Дейдара замер. Не то чтобы резко, просто его дыхание на миг прервалось, пальцы, сцепленные на затылке, слегка сжались. Потом он рассмеялся — но не так, как обычно. Не тот резкий, едкий смех, которым он встречал её неудачи в тренировках или глупые реплики. Этот смех был… мягче. Тише. Будто он на секунду забыл, что должен быть колючим. — Ох уж эти пьяные фантазии… Он наконец опустил руки, одна из них невольно поправила плащ, который сполз с плеча Т/И. Быстро, будто не придавая этому значения. Девушка хотела что-то сказать, но внезапная тяжесть в веках перевесила все аргументы. Голова снова опустилась на его плечо, и на этот раз она уже не сопротивлялась сну. Дейдара не стал её тормошить. Просто сидел, слегка наклонив голову, будто проверяя, действительно ли куноичи уснула. Потом снова закинул руки за голову и уставился в звезды, но уголок его рта все еще был чуть приподнят. Как будто он сам не понял, почему это его так развеселило.

***

Какаши Хатаке

Воздух пропитан сладковатым запахом саке, смешанным с ароматом нагретой за день черепицы и далеких цветов. Над деревней раскинулось ясное и бездонное звездное небо, будто кто-то рассыпал по темному полотну горсть серебристых искр. Они мерцают, подмигивая пьяной куноичи, которая, едва удерживая равновесие, переступает с крыши на крышу. В одной руке у неё почти пустая бутылка сакэ, в другой — баланс, который вот-вот подведёт. Голова кружится, язык заплетается, но настроение отличное. — Опа-а… — её нога скользит по мху, покрывающему старую черепицу, но она ловко перекатывается на подушечки стоп, как кошка. Пусть и очень нетрезвая кошка. Именно в этот момент его взгляд натыкается на неё. На краю крыши, у самого склона черепицы, сидит одинокая фигура. Серебристые волосы, слегка растрепанные вечерним ветерком, маска, прикрывающая нижнюю часть лица, и единственный видимый глаз расширяется на долю секунды — редкое проявление настоящего удивления. В руках оранжевая книга, которую Какаши так тщательно прикрывает ладонью, будто даже лунный свет не должен осквернять ее содержимое. — Ты… — он медленно опускает книгу, прикрывая обложку ладонью. — Ты вообще понимаешь, что если оступишься, то разобьешься? Девушка замирает, прищуривается и, наконец, замечает его. — Ка-а-акаши-сан! — ее голос звенит, как колокольчик, и она, широко улыбаясь, делает шаг в его сторону. Спотыкаясь, едва не роняет бутылку. — Стой! — мужчина резко поднимает руку, как будто пытается остановить несущийся поезд. — Не двигайся. Совсем. Но куноичи уже идёт, слегка покачиваясь, совсем не обращая внимания, что через три шага её нога попадает в выбоину между плитками. — Упс! Какаши вздыхает и мгновенно оказывается рядом, одной рукой хватая её за запястье, а другой придерживая за плечо. — Я же говорил не двигаться, — ворчит он, но в голосе нет раздражения, скорее усталая покорность судьбе. В нос ударил горький запах алкоголя, и мужчина чуть заметно поморщился. — Ты пьяна. — А ты трезв! Исправляем! — она качает головой, словно это обвинение. Т/И протянула ему легкую полупрозрачную бутылку, улыбаясь. — На, раздели со мной! — Я при исполнении. — А я нет! — девушка хихикает и уже подносит бутылку к губам, но в следующее мгновение её пальцы смыкаются вокруг пустоты. Какаши стоит перед ней, держа сакэ в вытянутой руке — плавно, почти небрежно, будто просто взял что-то своё. Ни тени агрессии, только лёгкое раздражение в прищуренном глазу. — Эй! — Т/И тянется за бутылкой, но он поднимает ее выше, и девушка, потеряв равновесие, чуть не падает ему на грудь. — Тебе уже хватит на сегодня. Его голос звучит ровно, почти ласково, но в нём слышится сталь. Таким тоном он пользовался на миссиях, когда приказы не обсуждаются. Девушка закатила глаза и недовольно скривилась, но спорить не стала. Ее порозовевшие от выпитого спиртного щеки опалило ночной прохладой, когда она откинула голову и хотела шагнуть от мужчины в сторону, но осеклась. Какаши аккуратно, чуть с усилием усадил Т/И на конек крыши и, когда девушка вытянула ноги по неровным рядам черепицы, присел рядом. Из его кармана предательски показалась яркая рыжая обложка книги, что не ускользнуло от хмельного взгляда куноичи. — О-о-о, — девушка заговорчески протянула, как будто ей было ниспослано божественное прозрение. — Так вот чем ты тут занимался, пока я не пришла? — Читал. Просто тихо читал. — И что там такого интересного? — Скучные доклады. — Врешь! — девушка хотела ткнуть его пальцем в грудь, но замедленным движением попала в мужчине в плечо. Она схватилась за его рукав в том месте, где остановилась ладонь, как будто хотела получить еще одну точку опоры. — Раз прячешь, значит точно что-то интересное! Какаши неестественно быстро прикрыл книгу рукой, но кончик уха под серебристыми волосами предательски порозовел. Он немного отвернулся от девушки, отвел взгляд в сторону. — Это… классика. Высокая литература, — неестественно ровный голос звучал подозрительно как для человека, только что пойманном на чем-то сомнительном. Мужчина не смотрел в глаза собеседнице. — Какаши-сан, значит, ценитель изящной словесности? — девушка коротко хохотнула, прикрывая рот рукой. В ее голосе уже слышались первые нотки усталости, но озорство все никак не утихало. — А почитай и мне что-нибудь вслух. Я все пойму! Он едва заметно дернулся от этих слов, девушка отпустила его рукав. — Ты уверена? Это… довольно сложный текст. — Абсолютно! — она хлопнула в ладоши, радостно раскачиваясь на месте. — Давай же! Какаши вздохнул так глубоко, будто собирался на смертельную миссию. Если бы перед ним стал выбор — погибнуть на задании или прочитать содержимое романа, он явно бы предпочел первое. Его пальцы неуверенно перелистнули страницу, слегка дрожа, будто книга вдруг стала раскаленной. Когда он заговорил, его обычно ровный голос предательски дрогнул на первом же слове: — Её… — он резко сглотнул, будто слова физически застревали в горле, — её со-соус… — Какаши намеренно сделал паузу, надеясь, что девушка передумает, но увидев её оживленный взгляд, продолжил с видимым усилием: — …закипел, а его… его сковородка… задрожала от нетерпения… Снова небольшая заминка, будто шиноби хотел набрать воздуха в легкие, но в ночной тишине было слышно, как у обоих учащенно бьются сердца. Девушка замерла. Её брови медленно поползли вверх, словно пытались сбежать с лица, а щеки вспыхнули таким ярким румянцем, что могли бы осветить всю крышу. Какаши под маской покраснел настолько, что даже кончик его уха стал пунцовым. — Э-это… — голос Т/И сорвался, — это что за… «высокая литература»?! Какаши захлопнул книгу с такой резкостью, будто это была запрещенная свиток-бомба. Его пальцы судорожно сжали переплёт, а смущенный взгляд бегал по крышам соседних домов, не в силах зацепиться за что-нибудь. — Я же… — его голос внезапно стал хриплым, — предупреждал… Он сделал вид, что поправляет маску, хотя на самом деле пытался скрыть, как его рука дрожит. Книга моментально исчезла в кармане, будто её и не было. Неловкое молчание опустилось на головы шиноби, его перебивало только ускоренное ритмичное дыхание обоих да далекое стрекотание цикад. — Так вот какие… э-э… «доклады» ты изучаешь в свободное время, Какаши-сан? — голос девушки первым прервал тишину, дрожа от сдерживаемого смеха, но щеки все еще пылали. — Это… академическое исследование литературных техник, — пробормотал мужчина, слишком быстро будто отрепетированную отмазку. — Ага, особенно эта «техника» с дрожащей сковородкой! — она фыркнула, но тут же прикусила губу, когда их взгляды встретились — уголки его глаз сиял редкой для него смешливой искоркой. Какаши намеренно глубоко вздохнул, принимая свой позор. — Ладно. Это «Ича Ича». Довольна? — И кто бы мог подумать, что наш строгий джоунин… — Джирайя — легендарный Саннин, — быстро парировал Какаши, палец поднялся в учительском жесте. — Его работы имеют… историческую ценность. — Особенно эти «исторические» подробности про соусы, да? — она склонила голову набок, ухмыляясь, когда его уши снова порозовели. — Ты просила почитать. Я предупреждал. — Зато теперь я знаю твой грязный секрет! — она торжествующе ткнула пальцем в его грудь. — Признавайся, ты сам пробовал что-то писать в таком… ммм… «историческом» жанре? Наступила мертвая тишина, даже цикады будто затаили дыхание. — Ты действительно хочешь поговорить об этом… прямо сейчас? — в голосе мужчины проскользнул металлический холодок. Уверенность Т/И на миг пошатнулась, но разрастающийся азарт и хмельной сакэ в голове перевесили здравый смысл. — А что, великий Копирующий ниндзя боится небольшой критики? — она игриво подмигнула. Какаши резко встал, отряхивая штаны. — Думаю, на сегодня достаточно «литературного анализа», — он протянул руку, чтобы помочь куноичи подняться, но она намеренно потянула его вниз, заставляя потерять равновесие. — Ой, извини! — фальшиво воскликнула она с улыбкой, когда мужчина ловко перегруппировался, не дав им обоим упасть. Какаши вздохнул так, будто молился о спасении. В следующее мгновение девушка уже висела у него на спине, как мешок с картошкой. — Эй! Я не… — Спать, — коротко бросил он, уже прыгая по крышам. — Завтра у тебя будет жуткое похмелье в наказание за любопытство. — Зато… оно того стоило… — негромко бормотала Т/И, уже засыпая у мужчины на спине, лицо прижалось к его жилету. Какаши покачал головой, но уголок маски приподнялся в легкой улыбке. — Вот глупая… — прошептал он беззлобно, ускоряясь в направлении ее дома.

***

Хидан

— Ты… ты серьезно веришь в эту хрень? — Т/И фыркает, ее слова вырываются неуверенно, но с явной насмешкой, когда она, едва удерживая бокал, размахивает им в сторону Хидана. В стакане почти ничего не осталось, но для нее это не помеха. — Все эти ритуалы, молитвы… Ну вот скажи, ну какой нормальный человек будет резать себя ради какого-то бога?! Ее смех — громкий, развязный, почти болезненно жалкий — эхом разносится по всему бару, перебивая разговоры и шум. Кто-то за стойкой насмешливо поджимает губы, кто-то пытается скрыть смех, другие просто морщатся от ее откровенной дерзости. Пара людей бросает любопытные взгляды, но, увидев черный плащ с красными облаками на одном из собеседников, моментально отворачиваются, как будто тут не произошло ничего странного. Хидан замирает. Его пальцы, сжимавшие стакан, теперь становятся белыми от напряжения. Стекло трещит под его руками, но он не замечает. Глаза его — всегда полные беззаботного цинизма — вдруг темнеют, и в них вспыхивает настоящая ярость. Его мышцы напрягаются, будто он готов наброситься на нее, но мужчина остается сидеть. — Ты… что ты сказала, мразь? — его голос низкий и хриплый, почти сиплый от злости, скрипит, как лед, трескающийся от жара. Т/И не чувствует опасности. Она, как и прежде, пьянствует, ее глаза застилает туман, а слова выходят с заметной небрежностью. — Ой, да ладно тебе! Ты же сам знаешь, что это полный бред! — она подставляет стакан под струю из бутылки, пока она не заканчивается. Взгляд ее слегка расплывчат, но все равно она продолжает, не в силах сдержать смех: — Ну вот скажи, твой Джашин хоть раз ответил тебе? Хоть раз шепнул что-то на ушко? Она смеется вновь, этот смех — не веселый, а отголосок какой-то потери контроля. В ее глазах, помимо пьяной дерзости, проскальзывает что-то еще — она не осознает, насколько близка к грани. Хидан стучит кулаком по столу, его лицо моментально вытягивается, когда бутылка опрокидывается и катится по полу. Он ощущает, как каждое ее слово как игла вонзается ему в грудь, как в мозг врывается ярость. Его глаза вспыхивают фанатичным огнем, а голос становится почти проповедническим, когда он приподнимает его в полусиреневой тени барного света. — Ты просто не понимаешь! — его пальцы сжимаются в кулаки, напрягаясь. Он тычет в нее пальцем, его лицо скривилось от эмоций, его глаза горят, и будто все его тело готово взорваться. — Джашин — это не просто бог! Это истина! Он единственный, кто дает смысл этой грязной жизни! Т/И закатывает глаза и смеется, как будто Хидан — это всего лишь еще один объект для ее насмешек. Ее губы растягиваются в широкую дерзкую ухмылку, но в ее жестах уже нет того прежнего напора. Она откидывается на спинку стула, слегка покачиваясь, пытаясь удержаться на двух ножках, и с каким-то странным и почти театральным достоинством говорит: — Ой, да ладно! — ее голос нарочито томный, с надрывом в каждой фразе, — Если он такой всемогущий, почему не покарает меня прямо сейчас? А? — Он испытывает тебя, тупая шлюха! — его голос пронзающий, полный гнева и злости, с каждым словом пробивает воздух. — Он дает тебе шанс одуматься! Т/И вдруг резко привстала со стула. Ее движения — театральные, как у актрисы на сцене перед толпой верующих. Взгляд, устремленный в пустоту, отражает искреннюю опьяненную экзальтацию, словно она действительно верит в божественную силу, к которой обращается. Закатив глаза так, что видны только белки, она выкидывает руки в стороны. Это выглядит одновременно смешно и пугающе — она закатывает руки в жесте молитвы, преувеличенно, словно сама играет роль святой в религиозной драме. — Оооо, великий Джа-а-ашин-самааа! — ее голос вырывается в резком, фальшивом восторге, — Я, ничтожная грешница, прикасаюсь к твоей божественной… ммм… гни-и-и-и-и-лости! — ее интонация невыносимо искусственная, а последние слова прорываются с таким отчаянием, что это похоже на пародию на истерию. Она встает на колени — вдруг, резко, как будто ее ноги не могут больше держать вес ее собственного тела, но она не падает, а как бы катится со сцены в мучительном агонирующем жесте. Шумный грохот ее падения замолкает, но она тут же хватает нож с его блестящим лезвием, едва удерживая его в дрожащих руках. В воздухе повисает тишина. Она в этот момент выглядит как сумасшедшая пророчица. Хидан в этот момент напрягается, его тело словно сжимается, он ощущает опасность, но вместо того чтобы остановить ее, делает шаг назад, наблюдая за ее движением с нарастающим интересом. Его пальцы сжимают края стола, словно готовые прыгнуть. Т/И не замечает, как обостряется момент. Она размахивает ножом с таким же фанатизмом, с каким фанатик размахивает святыней, и начинает смешно покачивать головой, как будто она действительно в каком-то глубоком религиозном трансе. — Вонзи в меня свою лю-ю-ю-бовь… то есть клинок! — ее голос дрожит от пьянства и неистового, карикатурного восторга, — О-о-о, да-а-а! Она трясет головой, явно в попытке добавить еще больше театральности в этот хаос. В ее глазах яркий свет разума уже потух, и остается только пьяная игра, странная, бесшабашная, но все же порой даже зловещая. Бар затихает. Внезапно шум становится приглушенным, как будто все замерли в ожидании развязки. Люди замедляют движения, вытягивая шеи, кто-то давится пивом, кто-то начинает нервно вертеть стакан. Некоторые взгляды, полные ожидания и страха, встречаются с глазами Хидана, и они словно говорят: «Что же будет дальше?» Момент стоит в воздухе, как натянутая струна, готовая сорваться. И вот — она срывается. Хидан вскакивает, его движения молниеносные, как у хищника, набрасывающегося на жертву. В его глазах уже не просто ярость — в них пылает безумие, желание расправиться с ней за эту дерзость. Он хватает ее за горло, с такой силой, что дыхание сразу же становится прерывистым, как если бы воздух выбили из ее легких. Девушка моментально оказывается прижата к стене — спина бьется о холодную поверхность, но она не ощущает боли. Ее рот открывается в попытке выдохнуть, но это не дает ей никаких шансов. Ее глаза расширяются, а дыхание становится судорожным, но на ее лице нет страха. Только некоторое замешательство — она будто не понимает, насколько близка к тому, чтобы попасть в самые страшные последствия. Хидан, сжимая ее горло, все так же не отпускает. Тело напряжено, как пружина, готовая к рывку. Слова, которые он выдыхает, ледяные и тяжелые, врезаются в ее уши. — Ты смеешься, но когда твоя кровь хлынет на алтарь, ты закричишь его имя! В этот момент голос мужчины звучит как проклятие. Но она все еще не боится. Ее глаза даже не наполняются страхом — только какой-то обреченной насмешкой. Девушка открывает рот, пытаясь что-то сказать, но лишь бессвязные звуки, шепот из пересохших губ. Внезапно Хидан отпускает Т/И, как будто осознает, что это не тот момент. Она тяжело оседает на пол, продолжая смотреть на него с каким-то странным вызовом в глазах. Он кидает на девчушку взгляд, как старший брат на своего младшего, который только что обидел его, но вместо удара — шлепает ее по затылку. Он смеется — громко, весело, почти безумно. — Черт возьми… — Хидан вытирает слезы, которые срываются из глаз от смеха, и, кажется, это не смех, а почти агрессивное облегчение. Его губы кривятся в ухмылке, но взгляд не перестает быть ледяным. — Ты, сука, кусок дерьма… но, блять, забавный. Он говорит это с толикой удивления, будто сам себе не может поверить, что, несмотря на все, что происходит, эта женщина способна выжить в этом мире. Т/И смотрит на него, едва сдерживая еще один хохот, ее глаза сверкают, как у ребенка, который только что совершил что-то дерзкое, и теперь ждет реакции. Только насмешка, уверенность, что она не будет ни бояться, ни изменяться. Он осознает это. В какой-то момент мысль приходит настолько четко, что ей не нужно дополнительных слов. Она не изменится. Ни за что. Девушка поправляет свои грязные, но смелые одежды, кокетливо прикрывая грудь рукой, будто она только что сбросила с себя грехи. Ее взгляд остается таким же озорным. — Ооо, Джашин-сама, прости мою нескромность, — ее голос все еще в той же шутливой интонации, с налетом фальшивой благочестивости. Она как бы проговаривает молитву, но такую, что даже сама не верит в каждое слово. Хидан хохочет — громко, похабно, его смех заставляет стены дрожать. Он медленно, почти ласково берет бутылку, вытирая края от излишков жидкости, и начинает разливать сакэ в рюмки до краев. Его взгляд не отрывается от Т/И, как у хищника, который наслаждается зрелищем своей жертвы. — Ну ладно, — его голос теперь сладок, как яд, — твою душу Джашин все равно примет. Даже такую конченую. — Он приближается к ней, его дыхание горячо, оно пахнет алкоголем и чем-то металлическим, как запах крови, — может, в следующей жизни будешь умнее… сука. Ее лицо, хоть и искажено от пьяной усталости, не дрогнуло. Девушка закатывает глаза, как это делает каждый человек, когда ему надоело слушать очередную проповедь, а потом хватает стакан. Размахнувшись, она с легкостью опрокидывает его в себя. — Ой, да иди ты… — слова срываются с губ, язык заплетается. Она даже не пытается скрывать свою усталость. Внутри давно угасла вся эта игра, но она все еще не сдается, хотя ее сила уходит с каждым глотком. Смех Хидана срывается, как прорвавшаяся река. Ему интересно, как далеко зайдет эта дура. Интересно, как девушка будет выглядеть, когда окончательно опозорится. А потом — когда она будет на грани падения, когда ее гордость уже не сможет выстоять — он ее все равно принесет в жертву. Но сначала — он наблюдает. Пусть повеселится.

***

Итачи Учиха

Густой табачный дым висел в воздухе, смешиваясь с запахом перегара и дешевого сакэ. За стойкой, покрытой липкими кругами от стаканов, бармен лениво перебирал бутылки с выцветшими этикетками. В углу хрипело старое радио, играя что-то медленное и безнадежное, а редкие посетители, склонившись над рюмками, вели неспешные беседы, словно боясь нарушить уставшую тишину этого места. Т/И сидела у барной стойки, подперев ладонью подбородок. Перед девушкой стоял почти пустой бокал — на дне оставался жалкий остаток алкоголя, прозрачный и обманчиво невинный. Голова уже отяжелела, а в висках пульсировал назойливый звон. Жара давила, словно горячая липкая пелена, обволакивая тело, а спертый воздух пропитался потом и вонью спиртного. Каждый вдох казался густым, словно она глотала не воздух, а тягучий сироп. Пальцы сжали край стойки, когда внезапный приступ тошноты сковал желудок. Горло сжалось, а перед глазами поплыли мутные пятна. «Слишком жарко… Слишком душно…» — пронеслось в голове. Т/И резко поднялась, чуть не опрокинув стул. Слишком долго путанными движениями достала из кошелька несколько монет, не считая, оставила их на барной стойке под внимательным взглядом бармена. Ноги слегка подкашивались, но она упрямо направилась к выходу. Дверь распахнулась, и ночной воздух ударил в лицо, прохладный и живительный. Девушка жадно вдохнула, чувствуя, как легкие наполняются свежестью, а сердце бьется чуть спокойнее. Резкий порыв ветра охладил разгоряченные щеки, но шаги все еще были неуверенными. Девушка едва успела переступить порог бара, как внезапно врезалась во что-то твердое. Еще слепивший мгновение назад свет фонаря чем-то преградило. Или кем-то. «Ну вот, еще один прилипала…» — Осторожнее, — мужской голос прозвучал где-то сверху, а сильная рука схватила Т/И за плечо, не давая ей отстраниться. Слабым рывком девушка попыталась вырваться из цепкой хватки, но мужчина только сжал ладонь сильнее. — Отвали! — прозвучало громче, чем она планировала. В последнее время около ее любимого места крутилось слишком много неприятных личностей, позволяющих себе распускать руки. От резких движений в глазах поплыло, но девушка постаралась придать своим словам уверенности. Но незнакомец не отпустил. Наоборот, его пальцы слегка сжали женское плечо, несильно, будто проверяя, насколько девушка устойчиво стоит. — Ты едва стоишь на ногах. Я провожу тебя, — его тон был спокойным, но в нем сквозила та самая фальшивая забота, за которой обычно прятались совсем другие намерения. — О, конечно! Прямо до квартиры, да? А потом еще и чайку предложишь? — Т/И закатила глаза. Язвительность сочилась из голоса, она пыталась поймать взгляд непрошеного собеседника, но свет уличного фонаря слепил, оставлял его лицо в тени. — Если настаиваешь. Ровность и самоуверенность в голосе мужчины подкинул искры в огонь. Гнев вспыхнул ярче. — Слушай, приятель, у меня есть… — девушка на мгновение задумалась, размышляя, стоит ли говорить. Но в пьяной голове сложно удержать слова. — Парень. И если он узнает, что ты ко мне пристаешь, тебе не поздоровится. — Неужели? — в голосе собеседника появилась открытая насмешка. — И кого же мне надо бояться? — Итачи Учиха. Девушка победно улыбнулась, зная, что это имя способно напугать даже бывалых шиноби. Но незнакомец лишь замер на секунду, затем медленно придвинулся ближе. В тусклом свете сверкнули его темные глаза, в их отражении Т/И увидела опасный блеск. Холодок пробежался по спине. — Страшно, — произнес он почти шепотом слишком уверенно. В его тоне было что-то… знакомое. — Он тебя убьет. Вдруг его рука скользнула за девичью спину, резко притягивая Т/И к себе. Разморенное алкоголем тело поддалось, и прежде, чем девушка хотела возмутиться, губы незнакомца оказались у самого ее уха: — Но сначала он очень серьезно поговорит с тобой о том, что нельзя так напиваться. Сердце забилось сильнее, болью отбиваясь о ребра, а в висках застучало тревожное эхо. Т/И резко отпрянула, но его рука уже плотно обхватила ее талию, не давая отдалиться. — Отпусти! — голос дрогнул, выдавая страх, который внезапно пронзил алкогольный туман. Он не ответил. Только слегка наклонил голову, и в этот момент свет фонаря упал на его лицо — на эти черные, бездонные глаза, на бледную кожу, на тонкие губы, которые сейчас слегка подрагивали от… Это что, улыбка? Т/И бросило в дрожь. Девушка инстинктивно рванулась прочь, едва выскользнув из его хватки. — Итачи! — крик разорвал ночную тишину, но вокруг было ни души, способной ее защитить сейчас. Только… Ворона. Недалеко на деревянной спинке скамьи сидела черная птица, ее красные глаза внимательно следили за развернувшейся драмой. В птичьих глазах девушка увидела его. Т/И бросилась к ней, почти падая, но успела схватить ворону в охапку. Перья зашевелились под пальцами, клюв щелкнул в воздухе, но птица не вырывалась. Т/И неприятно ударилась спиной о лавку, когда неуклюже садилась на нее. — Позови его! — девушка прижала ворону к груди, голос срывался на шепот. — Пожалуйста, пусть он придет… Мне страшно… Звук мужских шагов пропал, на мгновение сменился липкой тишиной. А потом девушка услышала чуть сдерживаемый легкий смех за спиной. Т/И медленно обернулась. Итачи стоял совсем близко, скрестив руки на груди. В его глазах блеск осуждения перемешивался с едва заметной улыбкой, как будто ситуация была больше поводом для смеха, чем для злости. — О-о мой бог, ты тоже тут? — девушка чуть нахмурилась. Ворона в руках внезапно рассыпалась в клубе черных перьев, оставив лишь легкое покалывание в ладонях. Итачи не ответил, лишь только прикрыл рот тыльной стороной ладони, скрывая смех. — Ты нарочно меня пугал! — вырвалось у девушки, но голос звучал уже увереннее. Как будто камень, давящий на плечи, упал, дышать стало легче. Учиха поднял бровь. — Ты нарочно назвала меня своим парнем первому встречному, — произнес он медленно, и его голос кольнул упреком. Т/И замерла, чувствуя, как по спине пробежал холодок. В пустой голове не родилось ни одного оправдания — она молчала. Итачи сделал шаг вперед. Его тень накрыла девушку целиком. — А если бы это действительно был кто-то другой? — его пальцы мягко обхватили женский подбородок, заставляя ее смотреть прямо в глаза. От былого смеха не осталось и следа, он говорил уверенно, как будто поучал ребенка, но волнение в голосе выдавало его беспокойство. — Если бы он решил воспользоваться тем, что ты пьяна и беззащитна? В горле пересохло. — Но… но это же ты… — прошептала девушка, внезапно ощущая всю тяжесть своей глупости. Итачи несколько секунд внимательно вглядывался в лицо девушки, будто пытался найти ссадину или что-нибудь, что могло подтвердить его слова живым примером, однако все было хорошо. Он выдохнул, протягивая руку и помогая ей подняться. Мужчина аккуратно подхватил Т/И под талию, как будто боялся сделать ей больно, и негромко, так, чтобы слышала только она, сказал: — Идем домой.

***

Обито Учиха

Густые, сладковато-горькие запахи: перебродивший сакэ, жирный дымок от жареных кальмаров, вонь дешевого табака из глиняных трубок — заполнил весь бар, лип к поверхностям и одежде местных пьянчуг. Воздух, тяжелый от испарений, обжигал горло, оставлял на языке привкус соли и прогорклого масла. В углу кто-то громко спорил о чем-то незначительном, размахивая руками так, что чуть не сбил официантку с подносом. У стойки пожилой шиноби с седыми волосами и шрамом через бровь бормочет что-то в свою полупустую кружку, стуча костяшками по потрескавшемуся дереву. А в центре галдежа, от которого было не спрятаться ни в одном из углов, — она. Пьяная в стельку, с раскрасневшимися до мочек щеками, сияющими как два фонаря глазами. Т/И балансирует на шатком барном стуле, размахивая кувшином, из которого расплескивается добрая половина сакэ — липкие горячительные капли падают на пол, на чей-то плащ, но, кажется, никому нет и дела до этого.       В Конохе ночь, а в таверне пьянка,       Сакэ льётся через край!       Кто-то спит, уткнувшись в лавку,       Другой орет: "Ещё давай!" Вопит девушка, и голос ее звенит, как разбитая бутылка, чуть хрипя от обожженного алкоголем горлом. — Дайте ритм, е-мае! Из тени выскакивает Тоби — нет, вываливается, как будто само пространство, устав от его дурацкого присутствия, с отвращением вышвырнуло его в реальный мир. Он появляется не плавно, а с грохотом — точнее, с громким «бух!», как мешок с картошкой, брошенный с крыши. Оранжевая маска почти съехала набок, и девушка была готова поклясться, что на его лице сейчас искривленная ухмылка. Его плащ вздымается, как крылья подстреленной летучей мыши — один край зацеплен за пуговицу, второй хлопает по лицу случайному шиноби, который недовольно кряхтит, но Тоби уже несется вперед, подпрыгивая на месте. — Ух-ху! Давай громче, а то Дейдара-семпай в соседнем городе не услышит, е-е-е! Девушка заливисто смеется и, протягивая странному парню кувшин с горьким сакэ, тычет: — Эй, маска! Ты эту песню знаешь?! Фигура в плаще чуть замирая, поправляя одном плечом съехавший плащ и — Т/И была в этом уверена, — слишком пристально посмотрел на пьяную. — Хм-м-м… — гнусавит он, притворно задумчиво почесывая подбородок. — Знаю? Пауза. Девушка недоверчиво склонила голову, как бы заглядывая под маску — безуспешно. Парень резко вскинул руки, горделиво прислонил один кулак к груди. — Да Тоби ее сочинил! — он врет с таким восторгом, что даже подпрыгивает, подбрасывая вверх подол черного плаща. Девушка откинула голову назад, смеясь еще громче. Барный стул жалобно скрипнул по старому полу, когда она дернулась так сильно, что, придерживаясь полностью вытянутой рукой за стойку, балансировала уже на двух ножках. Она с нетрезвой плавностью ткнула указательным пальцем в Тоби. — Врешь же! — У-у-у, Тоби поймали! — визжит парень, руками пряча маску, будто ему стыдно за раскрытую ложь, но тут же разводит пальцы и как бы подглядывает через них. — Но вторую часть я-то знаю! — Ну давай! — заливается Т/И, хлопает по столу так, что стаканы подпрыгивают. Бармен по другую сторону стойки только тяжело вздохнул, устало протирая стеклянный стакан. Парень в маске как будто становится серьезным: выпрямляется, складывает руки, словно берет микрофон, театрально поднимает голову. — А Какаши наш скромняга, чтоб не видел целый свет, — начинает он пафосно, но быстро срывается в дурацкий фальцет, — В "Ича-Ича" прятал взгляды, а попался - след простыл!! Девушка громко смеется, заплетающимся языком пытается подхватить несуразную песню. Парень поет нарочито фальшиво, кривляется, важно вышагивает по стойке, изображая Какаши, размахивает руками, безумный марионеточник — под его прыгающими шагами стаканы подпрыгивают, стекло дребезжит, один опрокидывается, разливая по деревянной поверхности липкое содержимое. Он подает руку Т/И, завлекая ее станцевать на прогибающейся мебели с ним, и она, неловко вскарабкавшись, согласилась. — Так, теперь припев! Все вместе! И вот уже весь бар: пьяные ниндзя, торговцы, бармен — все орут похабные куплеты, стучат кулаками, топают ногами, смех грохочет, а Тоби продолжает размахивать руками, дирижирует парадом умалишенных, не замечая, как под танцующей парой трещит стойка. Девушка орет со всех оставшихся сил слова песни, путая иногда их местами, притопывает ногами в такт, отчего шаткая мебель скрипит, раскачивается, но это все неважно сейчас. Т/И делает шаг, еще один, и вот уже чувствуется слишком легкое чувство падения — стойки под ногой не оказалось, девушка почти соскальзывает с края, неловко перегнувшись назад, голова закружилась от сакэ и восторга. В таком положении она и трезвой не устояла, упала бы носом в старый липкий пол, но сейчас ее запястье крепко обвивали пальцы странного парня, танцевавшего с ней. Он будто не не ловит, а вырывает Т/И из падения, дергает руку в свою сторону. — Осторожнее, — его голос, еще недавно полный придурковатой неестественности, был серьезен, но тихий настолько, чтобы утонуть в шуме веселящегося бара. Через единственную прорезь рыжей маски парень смотрел слишком остро, задержавшись на ее лице. Но тут же Тоби спрыгнул со стойки, слишком ловко для пьяного, потянул за собой девушку, и снова расхохотался своим идиотским смехом. Это выглядело так уместно его поведению, что девушка на мгновение задумалась — не был ли тот голос лишь наваждением пьяной головы. Парень схватил девушку за вторую руку. — Хочешь, я тебя покружу? У-у-у, как на карусели! Мир взрывается в вихре огней и смеха. Девушка взмывает в воздух, и всё вокруг сливается в огненный водоворот: пьяные лица, дрожащие фонари, блеск разлитого саке на столешницах. Тоби крутит ее так, что земля уходит из-под ног, а в груди щекочет от восторга и головокружения. — У-у-у, держись крепче! — визжит он, и его хохот — искренний, дурацкий — звенит в ушах. Т/И хватается за его плащ, ткань скользит между пальцами, но она цепляется, смеется, кричит что-то бессвязное. А он вдруг спотыкается — нарочно, театрально — и с грохотом валится на пол, приземляясь рядом с девушкой. — Бах! Уби-уби! — орёт он, раскидывая руки, будто актер в дешевой пьесе. — Мы теперь оба мертвецки пьяны! Бар взрывается хохотом. Кто-то стучит кулаком по столу, стаканы подпрыгивают, а пожилой шиноби у стойки давится от смеха своей же выпивкой. Т/И валяется на полу, грудь вздымается, слёзы катятся по щекам, а в горле першит от смеха. Тень наклоняется над девушкой. Тоби приподнимается, оранжевая маска заглядывает прямо в лицо. Т/И замирает: на мгновение кажется, что за этой дурацкой ухмылкой — кто-то другой. Кто-то очень внимательный. Среди гула людских голосов между ними повисла тишина. — А-а-а, попалась! — вскрикивает Тоби, щелкает девушку по носу, и в мгновение растворяется в новом вихре дурачества. — АНКОР! АНКОР! Парень орёт, вскакивает, хватает Т/И за руки и тянет за собой, а бар ревет, топает, требует продолжения. И девушка смеется, кружится, размахивает очередным стаканом — потому что это и есть настоящее веселье, а всё остальное может подождать.