Хидан. Вопрос веры

Хидан стоял по колено в снегу — белом, как саван, но уже изуродованном кровавыми подтеками, растаявшими в его следах. Голый по пояс, он был похож на изваяние безумия: тело, покрытое шрамами и свежими ранами, дымилось на морозе, а густая, почти черная в свете костра, кровь стекала по животу, застывая ледяными дорожками. Лезвие кинжала, искривлённое в подобии безумной ухмылки, мерцало в отблесках пламени, будто насмехалось над ним. Он дрожал. Не от холода — его кожа давно онемела — а от чего-то, что грызло его изнутри, как бешеная крыса, точащая зубы. Голос в голове, который теперь говорил не от имени его Бога, обжигал, как раскалённое железо. — Она ведьма… — прошипел он, и розовая от крови слюна повисла на губах. Голос звучал хрипло, будто рваная ткань, обращенный к кому-то невидимому. — Она проклятие. Искусительница. Медленный и равнодушный снег падал между ними, заметая алтарь. Т/И молчала. Мелкие белые снежинки оседали на ресницах, таяли на бледных щеках, будто её кожа была теплее летнего солнца. Девушка не смотрела на него, не отворачивалась — просто вглядывалась сквозь, будто мужчина перед ней уже стал призраком. И его это злило. Хуже — бесило. Ее молчание резало глубже, чем собственный клинок. Хидан ждал, что жертвенный агнец будет кричать. Рвать на себе волосы, умолять. Давать ему право быть палачом. — Ты вонзилась мне под кожу, — голос сорвался, превратился в рык. — Ты заставляешь меня думать о тебе, даже когда я молюсь. Даже когда я убиваю во имя Великого Джашина. Мужчина шагнул вперёд, прихрамывая. Рана на бедре сочилась, теплая и липкая, но он не чувствовал боли. Вернее, чувствовал, но это была нужная боль, та, что доказывала, что он ещё жив, что он ещё может страдать. — Ты хуже, чем грешники, — он обошел алтарь, выплевывая каждое слово, и тень от костра изломала его лицо, оголив маску ярости и отчаяния. — Ты — проклятие для моей веры. Для меня. Замолчал — потому что больше не было слов. Только снег. Только кровь. И тишина, которая жгла хуже пламени.

* * *

Последняя ярмарка осени бушевала, как пьяные боги на вершине Олимпа. Прохладный воздух дрожал от громких голосов, толпа гудела, как растревоженный улей. Где-то звенели монеты, пересыпаясь из ладони в ладонь, где-то трещали на огне шашлыки, истекая жиром в угли. Дети носились между палаток, их счастливые вопли были звонкими, как колокольчики, а местные торговцы орали песни, сбиваясь на хрип. Всё пахло жареным сахаром, корицей и тонким дымом — липко, сладко, по-осеннему. А на помосте кружилась танцовщица в золотистых лентах. Её босые ступни скользили по дереву, едва касаясь, будто она танцевала не на досках, а на промерзшей поверхности озера. Ее золотые, как украденный у солнца свет, ленты взвивались вокруг неё, расслабленно выплывали по воздуху. Она не просто двигалась, она прожигала пространство, приковывая к себе взгляды прохожих зевак. И тогда тьма шагнула в свет. Седой коренастый мужчина вошёл на торговую площадь незаметно и внезапно, как нож в спину. Чёрный плащ, будто сотканный из тяжелых теней, оседал на его плече, а алый узор на спине пульсировал, как свежая рана. Рядом с ним уверенно вышагивал другой мужчина, скрытый под маской, но от его пронзительного взгляда было невозможно утаиться.

И ярмарка будто замерла: не было слышно детского смеха, хриплых голосов пьяных торговцев, музыканты с опаской прятали инструменты, уголь потрескивал на пережаренном мясе. Люди расходились в палатки, в переулки, за прилавки. Даже самые храбрые притихли, потому что только слабоумный не знал: Акацуки не бандиты. Это стихийное бедствие. Только девушка на подмостке не остановилась. Наоборот, развернулась к непрошенным гостям, продолжая свой танец. Разве что движения ее стали медленнее, тяжелее, будто она продолжала слышать музыку на притихшей улице, но только ту, что отдавала страхом в сердцах людей. Ленты обвивали её тело, как змеи, босые ноги вдавливались в дерево, будто она вростала в него корнями. А глаза… Они смотрели прямо на Хидана. Без вызова, без страха. Но интересом, живым и ненасытным, как голод. Мужчина почувствовал, как пальцы сами сжались в кулаки. Но это была не ярость, не легкое покалывание пальцев перед очередным убийством. Что-то зудело прямо под его кожей. — Она дура… или ведьма, — прошипел он, но голос звучал хрипло, будто ему не хватало воздуха. — Дерзкая. Хочешь убить? — в голосе Какузу слышалась насмешка, которая сливалась с бряканьем монет в его руках. Мужчину забавляла реакция напарника, что растерял все самообладание перед случайной встречной. Хидан перевел на собеседника помутненный взгляд, будто готов был прямо здесь и сейчас самолично вырвать каждое из его сердец и смешать с грязью, разорвав на мелкие клочки. Какузу лишь равнодушно отвернулся: — И правда ведьма. В самом деле, во всем естестве девушки не было привычных ужаса, страха и мольбы. В ней разгорался огонек азарта, она продолжала вырисовывать незамысловатые узоры подолом своей юбки, словно бросая вызов своим теперь единственным зрителям. Хидан резко отвернулся, плащ взвился, слишком громко в тишине, отбиваемой только ритмичной женской поступью. Но было уже слишком поздно: образ её уже въелся под кожу. Она не кричала, не бежала и не молила. И в этот миг — стала его грехом.

* * *

Ночь. Алтарная келья. Тьма здесь была не просто отсутствием света — она липла к коже, как смола. Каменные стены, испещренные царапинами от клинков и темными подтеками, дышали запахом старой крови и гари. Огонь в чаше корчился, будто живой, отбрасывая на икону Джашина дрожащие тени — безликий бог то кривился в усмешке, то расплывался в голодной гримасе. Хидан стоял на коленях. Голый по пояс, тело в свежих разрезах — не ритуальных, а отчаянных. Четки впивались в ладонь, но пальцы дрожали. Он рвал кожу не для очищения, а чтобы выцарапать её образ из-под век. — Ты не святая… — шипел он, вбивая лоб в каменный пол, чувствуя, как трещит кость. — Ты не должна быть… Ее смех на ярмарке. Ее гибкий стан, извивавшийся на помостке. Ее взгляд, брошенный через плечо — зовущий, дразнящий. Она сделала послушника еретиком одним лишь движением ресниц. С рыком он швырнул чётки в стену. Костяшки разлетелись, как прах от сожженной иконы. — Я пришёл убивать! — голос сорвался в хрип. — А не… не… «Не жаждать. Не мечтать прижать её к алтарю вместо того, чтобы вспороть». За спиной раздался скрип — тяжелые шаги, лениво волочащиеся по плитам. — Опять за своё? — Какузу стоял в дверях, силуэт его был массивным, отбрасывал тяжелую тень от пляшущих языков пламени. Зеленые глаза, тускло мерцающие в прорезях маски, скользнули по напарнику, по лужам крови около того. — Джашин, должно быть, устал слушать твой вой. Хидан не обернулся. Сжал кулаки, чувствуя, как кровь сочится между пальцами. — Заткнись. — Так вот в чём дело, — протянул он, и в голосе его звенела грязная усмешка. — Наш святой палач мечтает стать пастушком. Будешь дарить ей цветы? Или, может, сделаешь её очередной жертвой для своего божка? Какузу глухо рассмеялся, и Хидан слышал в этом не просто насмешку. Упрек, но не от старого воина, а от его собственного бога. Мысли роились в голове, прожигая душу насквозь. — Молчи! — он рывком резко перевернул в руках кинжал и с силой загнал себе в бедро. Воздух уже полностью пропитался металлическим запахом свежей крови, но боль, что должна была очистить его от греховных мыслей, не помогала совсем. Огонь тихо потрескивал в забрызганной темной жидкостью лампаде, а сознание продолжало подкидывать образы ее голых плеч, ее шеи, которую хочется сладостно укусить, но никак не вспороть грязным ножом. — Ну и способ. — голос Какузу разлетелся по залу, как приговор. — Обычно люди напиваются, когда хотят забыть бабу. Ты даже ее имени не знаешь, дурень. А хочешь, найду ее для тебя? Притащу связанной. Можешь резать… или делать с ней что-то ещё. — Я не… — голос впервые за долгое время дрогнул, срываясь на хрип. Хидан опустил руки. В ушах все еще гудел ее смех. Какузу вздохнул театрально: — Ну ладно. Калечь себя дальше. Может, к утру дойдёт, что проще найти ее и вырвать сердце. Или язык. Или то, на что ты там пялился. Он развернулся, но в дверях добавил: — Если из-за твоего пубертата мы отстанем от графика, я тебя на органы продам. Всё-таки бессмертные — редкость на рынке. Дверь с грохотом захлопнулась.

* * *

Обугленные колонны торчали, как сломанные ребра. Витражные осколки хрустели под сапогами, будто кости между жерновами. Алтарь был изуродован — грубый символ Джашина выжжен поверх ликов чужих богов, словно клеймо на трупе. Она сидела у жертвенника. Кожаные путы впивались в запястья, цепи туго обвивали щиколотки. Но спина прямая, взгляд чист, как будто это она пришла сюда судить, а не быть судимой. Хидан медленно вышагивал вокруг нее, как голодный волк на привязи, изредка опираясь на шаркающую ногу. Пальцы сжимались в кулаки, разжимались, глаза метались по ее лицу, рукам, тонкой шее, и снова в пол. — Ты даже не дрожишь, — прошипел он. Голос звучал хрипло, будто его выскребли из горла. — Никто так не смотрит на меня. Никто. Девушка подняла глаза. Не вверх — ровно настолько, чтобы встретить его взгляд. — Я не смотрю на тебя. Тебя и так видно насквозь. Слова громом обрушились на плечи палача. Хидан резко наклонился, грубо схватил ее за подбородок, но пальцы дрожали. И она это чувствовала. — Ты могла бы быть… моей, — голос сорвался на полутоне. — Не пленницей. Не жертвой. А… святыней. Я бы вознес тебя выше всех алтарей. Его большой палец провел по нижней губе, словно проверяя, не призрак ли она. От мягкости девичьей кожи руку опаляло. Т/И не отстранилась. — Ты хочешь, чтобы я принадлежала тебе? — спросила она без вызова. — Но ты сам себе не принадлежишь — лишь жалкий раб изуродованного бога. Послушник дернулся, как от удара. Такие простые слова, но в них была сила — абсолютная, неоспоримая. Он почувствовал, как внутри него что-то застонало, как будто сама идея была отказом от самого замысла, в который он себя убедил. Лезвие блеснуло — Хидан провел им по ее плечу. Медленно. Почти нежно. Кровь выступила тонкой нитью. — Ты режешь, потому что не можешь поцеловать, — слишком спокойно сказала она. — Это смешно. В его взгляде что-то надломилось. Мужчина тяжело выдохнул, вцепившись заложнице своей похоти в волосы, притянул так близко, что их дыхание смешалось. — Я сломаю тебя, — прошипел он, и в голосе было что-то похожее на мольбу. — Сначала твою гордыню. Потом — тело. Ты будешь кричать мое имя, даже когда от тебя останется только пепел. Тень печальной улыбки проскользнула на девичьем лице. — Кричать? Нет. Но если ты хочешь услышать, как я дышу— режь глубже. Хидан отпрянул, словно обжегшись. Его рука, что держала кинжал, дрожала, как у старого пьяницы перед последней рюмкой. — Ты думаешь, что победила? Думаешь, твоя гордость сделает тебя бессмертной? — он захохотал, хрипло, судорожно. — Нет. Ты станешь прахом. Но всё равно останешься моей. До последнего вздоха. Даже если я сам тебя сожгу.

* * *

Хидан возвышался над ней. Клинок в его руке дрожал, как последний лист на дереве перед первым вдохом зимы. — Грех… не в том, что ты существовала, — голос сорвался, стал ниже, будто боялся, что кто-то услышит его исповедь. — А в том, что я… хочу, чтобы ты жила. Даже сейчас. Снег падал ей хрупкими хлопьями на ресницы и медленно таял. Мужчина наклонился ближе. Её лицо было бледным, как икона, вырезанная из льда. Его пальцы, испачканные в крови, дрожали у её щеки, он не прикасался — боялся. — Ты сделала меня человеком… — шепот сорвался. — А я должен быть пустым сосудом для моего Бога. Хидан поднял клинок. Рука скользила, словно отторгала холодное железо. Первый удар только свистнул в промерзшем воздухе, не прошелся по девушке. Второй — в алтарь. Глухой грохот камня, как будто он хрипел от боли. Мужчина замер. Почему? Почему тело не подчиняется? Почему грудь так пуста, будто это он умирает? Он всадил клинок себе в ладонь. Медленно. Намеренно. Боль была ярким в всплеском, но стекающая кровь не заполнила пустоту, медленно закапала Т/И на лицо. Хидан смотрел, как темная жидкость стекает по ее бледной щеке. — Прими мою жертву… — хриплый голос дрогнул. — Нет… прими ее. Потому что я… не справился. Он провёл лезвием по её горлу — едва касаясь. Медленно. Словно боялся, что она вдруг откроет глаза, что вдохнет, попросит пощады, и он опустится на колени перед ней. Но девушка была неподвижна. Клинок опустился тихо, почти бережно. Она не закричала, только лёгкий выдох, едва слышный. Тишина. Мужчина отпрянул от алтаря, как будто удар пришелся по его шее. Пошатнулся, сжал ладонь, чувствуя, как его кровь смешивается с её. Хотелось услышать хоть что-нибудь: голос, проклятье, похвалу от своего бога. Но пустоту вокруг медленно застилал белый снег, бесшумно ложась пеленой на оголенные плечи послушника. Хидан упал на колени. Смотрел на лезвие, на свою рану, на её шею, на этот произнесенный приговор. Он убил не еретичку. Не искушение. Не ведьму. Он убил то единственное, что в нём ещё казалось живым. Мужчина опустошенно выдохнул, и звук исчез в пустоте. Джашин молчал.