Глава 11. Близкие ранят больнее всего

***

      Кан Юнги сидел на тротуаре, облокотившись о шершавую стену здания школы, и смотрел прямо перед собой, будто пытался просверлить взглядом асфальт. В груди всё горело, а в голове крутилась одна и та же фраза: «Какого хера?»       Он сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, но даже эта боль не перекрывала ту, что расползалась внутри.       Ёнхи ушла с Гису. Просто, блять, взяла и ушла, даже не оглянулась. А ведь они столько раз договаривались: если кто-то из них видит Гису — сразу предупреждает другого. Это было негласное правило их маленькой, но такой важной дружбы. Юнги не любил Гису, и Ёнхи это знала. Знала, как тот вечно лезет не в своё дело, как раздаёт удары направо и налево, будто это делает его круче.       Знала, что для Юнги это не просто неприязнь — это почти ненависть.       «Гису чмо», — снова пронеслось в голове Юнги, и он стиснул зубы. — «Тупое, бездарное чмо».       И ведь сегодня Гису только подтвердил всё это. Он избил Сынсика, разыскивая самого Юнги. Как будто если он кого-то изобьёт, то сразу станет героем. В нём же нет ничего человечного. Ни капли понимания, ни капли сочувствия. Только кулаки и желание показать, кто тут сильнее.       Юнги вспомнил, как Сынсик, весь потный, прижимал руку к ноге и шептал бурные ругательства. А Гису даже не слушал. Ему не нужны были ответы — ему нужен был повод выпустить пар. И теперь этот же человек уводил Ёнхи, а она шла рядом, не вырываясь, не споря. Может, она просто боялась? Или, что ещё хуже, ей было всё равно?       Ветер трепал волосы Юнги, но он этого почти не замечал. В ушах стоял гул, будто весь мир отдалился, оставив его одного посреди этой пустого мира.       Школа, которая ещё час назад казалась обычным местом, теперь выглядела чужой и холодной. Даже тени от окон падали как-то неправильно, косо, будто всё вокруг тоже было не на своём месте.       Он попытался вспомнить, когда всё начало рушиться. Может, это началось ещё на прошлой неделе, когда Ёнхи впервые заговорила о Гису не как о проблеме, а как о человеке? «Он просто сложный», — сказала она тогда, будто это всё объясняло.       Юнги тогда промолчал, не хотел спорить, но внутри всё сжалось. Он боялся, что она начнёт видеть в нём то, чего там просто нет.       А теперь она ушла с ним. И Юнги не знал, что делать. Встать и пойти за ними? Наорать на Гису, схватить Ёнхи за руку и утащить подальше? Но что, если она не захочет уходить? Что, если для неё это уже не так просто? Что, если их дружба для неё теперь не важнее, чем попытка понять этого парня, который только и умеет, что ломать чужие рёбра?       Солнце медленно опускалось, окрашивая стены школы в тёплый оранжевый цвет, который совсем не подходил к тому, что творилось у Юнги внутри. Там было холодно, темно и горько. Он посмотрел на свои руки — они всё ещё были сжаты в кулаки, но теперь в этом не было злости, только усталость.       Вдруг из-за угла показался знакомый силуэт.       Юнги напрягся, готовый к чему угодно, но это были не Гису и не Ёнхи. Это был Ыйгём.       Ыйгём остановился, увидев Юнги, нахмурился, будто сразу понял: что-то не так.       — Ты чего тут сидишь? — спросил Ыйгём, подходя ближе и присаживаясь рядом на тротуар. — Тот ублюдок уже ушёл.       Юнги хмыкнул, но ничего не ответил сразу. Ему не хотелось пересказывать всё заново, не хотелось снова чувствовать эту тяжесть в груди. Но Ыйгём не торопил, просто сидел рядом, глядя туда же, куда и Юнги — на пустое поле, которое, казалось, ждало чего-то.       — Ёнхи ушла с ним, — наконец выдавил Юнги, и эти слова прозвучали так тихо, что он сам едва их услышал. — Просто взяла и пошла.       Ыйгём помолчал, потом тяжело вздохнул и потёр шею, будто сбрасывая напряжение.       — Слушай, — сказал он после паузы, — я не буду сейчас говорить, что ты зря переживаешь. Я вижу, что тебе паршиво. Но сидеть тут и переваривать всё в одиночку — это только хуже сделает. Пойдём лучше в боулинг.       Юнги криво усмехнулся.       — Да какой боулинг, — пробормотал он. — У меня сейчас мозг кипит.       — Вот именно, — твёрдо ответил Ыйгём. — Значит, надо его расслабить. Ты же знаешь, как у меня плохо выходит в боулинге — мне нужна твоя помощь, чтобы не опозориться перед всеми.       Юнги хотел было отмахнуться, сказать, что ему вообще ничего не хочется, но Ыйгём уже потянул его за локоть, поднимая с тротуара.       — Вставай, — настаивал он. — Пять минут побросаешь шары и уже не будешь думать про Гису каждые три секунды. Ну, хотя бы каждые десять.       Юнги не сопротивлялся — скорее из-за того, что у него просто не осталось сил спорить. Он поднялся, отряхнул штаны и посмотрел на друга. В глазах Ыйгёма не было ни жалости, ни нравоучений — только привычная упрямая забота, которую Юнги знал с детства.       — Ладно, — процедил он. — Но если ты опять будешь ныть, что шар катится не туда, я тебя не пожалею.       Ыйгём ухмыльнулся, будто только этого и ждал.       — Договорились, — сказал он и хлопнул Юнги по плечу. — Главное — не думай сейчас ни про что, кроме кеглей. Пусть они будут твоими врагами на сегодня.       Они пошли по улице, и с каждым шагом город вокруг будто немного оживал. Солнце уже почти скрылось за крышами домов, и тени стали длиннее, но теперь они не казались Юнги враждебными — скорее просто частью вечера, который надо было как-то прожить.       Где-то впереди слышались голоса. Юнги замер, прислушиваясь, и Ыйгём тоже остановился, но тут же потянул его дальше.       — Не надо, — тихо сказал он. — Если это они — не надо туда идти. Тебе сейчас не нужно снова в это нырять.       И Юнги послушался. Он не стал искать Ёнхи и Гису, не стал пытаться понять, что там происходит. Вместо этого он позволил Ыйгёму вести себя вперёд, туда, где светились вывески, пахло попкорном, и где можно было на время забыть, что день был таким тяжёлым.       Боулинг встретил их шумом и разноцветными огнями. Кто-то смеялся, кто-то ругался из-за неудачного броска, музыка играла чуть громче, чем нужно, и эта обычная суета вдруг показалась Юнги чем-то правильным.       Здесь не надо было быть злым, не надо было защищать свою правду кулаками. Здесь можно было просто кидать шар и смотреть, как падают кегли. Ыйгём взял два шара, и один протянул Юнги.       — Ну, — сказал он, — давай. Покажи мне, как надо.       Юнги взял шар, почувствовал его вес в руках и на секунду замер. Потом усмехнулся — впервые за вечер искренне — и шагнул к дорожке.       — Смотри и учись, — бросил он, разбегаясь и отправляя шар вперёд.       Шар покатился ровно, набирая скорость, и с глухим стуком врезался в кегли, снося почти все. Ыйгём присвистнул. По крайней мере — попытался.       — Ладно, ладно, — признал он. — Ты прав. Я безнадёжен.       Юнги наконец-то выдохнул. Напряжение, которое сжимало его весь день, начало понемногу отпускать. Не до конца, конечно: мысли о Ёнхи и Гису всё ещё крутились где-то на краю сознания. Но сейчас, среди шума и света, среди обычной суеты, они уже не казались такими непреодолимыми.       Ыйгём толкнул его плечом, как делал всегда, когда хотел подбодрить.       — Видишь? — сказал он. — Мозг уже не так кипит, да?       Юнги только хмыкнул, но в этот раз в его хмыканье не было горечи.       — Ещё пару раундов, — согласился он. — И, может, я перестану думать про этого чмошника.       — Или хотя бы будешь думать про него не каждую минуту, — улыбнулся Ыйгём.       Они продолжили играть, и вечер потихоньку становился не таким тяжёлым. Юнги всё ещё переживал из‑за Ёнхи, всё ещё злился на Гису, но теперь он знал: у него есть человек, который не даст ему утонуть в этих мыслях. И иногда этого достаточно, чтобы просто пережить день.

***

      Спустя час они присели за столик у самой стены — подальше от шумных компаний, где можно было хоть немного выдохнуть. Ыйгём куда-то исчез на пару минут и вернулся с двумя банками газировки, запотевшими от холода.       — Держи, — протянул он одну Юнги, плюхаясь на стул. — Сейчас самое то.       Юнги взял банку, открыл с привычным шипением и сделал большой глоток. Холод прокатился по горлу, и на секунду всё вокруг будто стало чуть проще. Не навсегда, конечно, но хотя бы на эти несколько секунд.       — Знаешь, — сказал Ыйгём, крутя в пальцах свою банку, — иногда мне кажется, что вся эта школьная драма — как эти кегли. Свалил, потом снова расставили, и опять кто-то бежит и сбивает. И так по кругу.       Юнги хмыкнул, но ничего не ответил. Он просто смотрел на пузырьки, поднимающиеся со дна банки, и пытался не думать о том, где сейчас Ёнхи, и что она делает. Получалось плохо, но он старался.       — Да ну нахер, — раздался вдруг голос где-то сбоку, грубый и знакомый до скрежета в зубах.       Они одновременно подняли головы. У входа в зону отдыха стоял Киюн — друг Гису. Он держал в руке сигарету, дымил, расставив ноги, будто занимал как можно больше пространства, и открыто пялился на них, будто оценивал, насколько они сейчас слабы.       Юнги сразу напрягся. В груди снова вспыхнуло то самое чувство — смесь злости и раздражения — которое всегда появлялось, стоило ему увидеть кого-то из компании Гису.       — Чего тебе? — процедил он, даже не пытаясь скрыть неприязнь. — Вали отсюда, пока я не встал.       Ыйгём тихо шикнул на него, но Юнги уже не мог остановиться.       — Серьёзно, Киюн, пошёл ты. Не до тебя сейчас.       Киюн ухмыльнулся, медленно затушил сигарету о край урны и шагнул ближе. Он не торопился, будто специально тянул время, чтобы понервировать их.       — Расслабься, — спокойно сказал он, выставляя перед собой руки, будто хотел показать, что не собирается лезть в драку. — Я не драться пришёл.       — Тогда зачем? — рявкнул Юнги. — Ты же из его шайки. Что, Гису послал тебя посмотреть, как я тут схожу с ума?       Киюн на секунду замер, потом покачал головой.       — Нет, — ответил он уже без ухмылки. — Наоборот.       Юнги прищурился, будто пытался разглядеть в этих словах подвох.       — Что значит «наоборот»? — вмешался Ыйгём, голос у него был настороженный.       Киюн оглянулся по сторонам, будто проверял, не подслушивает ли кто, и только потом подошёл ещё на шаг. Теперь он стоял прямо перед их столиком, но не садился, будто сам понимал, что его здесь не ждут.       — Я тут подумал… — начал он, и в его голосе впервые не было привычной бравады. — Может, хватит уже этого всего? Гису вообще берега потерял. Сегодня вашего со школы чуть не сломал, завтра ещё кого-нибудь. А мы с ним, вроде как, друзья, но это уже перебор.       Вроде?       Юнги резко выпрямился, сжимая банку так, что металл жалобно скрипнул.       — Ты серьёзно? — почти выплюнул он. — Ты с ним дружишь, ты с ним везде ходишь, а теперь вдруг «перебор»?       — Да, — твёрдо ответил Киюн, не отводя взгляда. — Именно поэтому я и вижу, как он летит в пропасть. И если никто его не остановит, он всех за собой потянет.       Он снова оглянулся, будто искал в этом шумном зале кого-то, кто мог бы его осудить за эти слова, и потом посмотрел прямо на Юнги.       — Слушай, — сказал он тише, — я тут кое‑что придумал. Надо его завалить. Не в смысле избить, хотя он это заслужил. А в смысле… подставить так, чтобы все увидели, какой он на самом деле. Чтобы он сам себя загнал в угол.       В зале повисла тишина, по крайней мере, для них троих. Музыка, смех, стук шаров — всё будто отодвинулось на задний план. Юнги и Ыйгём окончательно притихли, уставившись на Киюна так, будто он только что заговорил на незнакомом языке.       — Ты… что? — наконец выдавил Ыйгём. — Ты хочешь подставить Гису? Своего друга?       — Друга, — повторил Киюн, и в этом слове прозвучала какая-то горькая тяжесть. — Но дружба не значит закрывать глаза на то, что он творит. Если я ничего не сделаю, он рано или поздно сломает не только чужие рёбра, но и свою жизнь.       Юнги медленно поставил банку на стол, пальцы у него всё ещё подрагивали от напряжения. Он смотрел на Киюна и пытался понять: это ловушка? Или этот ублюдок действительно решился на что-то серьёзное?       — И что ты предлагаешь? — спросил Юнги, и голос звучал глухо, будто он сам себе не верил, что вообще задаёт этот вопрос.       Киюн наклонился чуть вперёд, будто хотел, чтобы его услышали только они.       — Есть один вариант, — тихо сказал он. — Завтра в школе. Я всё подготовил. Но мне нужна ваша помощь.       Ыйгём нервно потёр шею, переводя взгляд с Киюна на Юнги и обратно.       — Юнги, — осторожно начал он, — ты уверен, что хочешь в это лезть? Это же Гису. Если что-то пойдёт не так…       — А если ничего не делать, — перебил Юнги, голос его стал твёрже, — будет только хуже. Ёнхи уже рядом с ним ходит. Сколько ещё это должно продолжаться?       Киюн кивнул, будто именно этих слов и ждал.       — Значит, ты в деле? — спросил он.       Юнги помолчал ещё секунду, взвешивая всё в голове. Потом медленно кивнул.       — В деле, — сказал он. — Но если это окажется какой-то подставой против меня — я тебе лично шею сверну.       Киюн криво усмехнулся, впервые за весь разговор в его улыбке не было вызова — только усталость.       — Поверь, — сказал он, — мне сейчас твоя шея вообще не интересна. Мне бы со своей разобраться.       Они ещё немного посидели, обсуждая детали, стараясь говорить тихо, чтобы никто не услышал. План был рискованным, местами даже безумным, но в нём была одна простая логика: иногда, чтобы остановить человека, который всё ломает, нужно дать ему возможность сломать себя самому.       Когда Киюн ушёл, растворившись в шуме боулинга, Юнги наконец откинулся на спинку стула и выдохнул. Голова всё ещё гудела, но теперь в этом гуле было не только отчаяние — в нём появилась цель.       — Ты уверен, что это хорошая идея? — тихо спросил Ыйгём, глядя на друга.       Юнги посмотрел на него и слабо улыбнулся впервые за вечер без злости.       — Не уверен, — честно признался он. — Но я больше не хочу просто сидеть и смотреть, как всё рушится.       Ыйгём кивнул, будто этого ответа ему было достаточно.       — Ладно, — сказал он. — Тогда я с тобой. Как всегда.       И Юнги знал, что это значит. Не просто «постоять рядом», а быть тем, кто не даст сорваться, если план пойдёт не так. И в этот момент он понял: даже если завтра всё обернётся катастрофой, у него есть человек, который будет рядом. И этого уже было достаточно, чтобы сделать следующий шаг.

***

Восемь часов вечера

      Ёнхи шла рядом с Гису, опустив голову и глядя на трещины в асфальте, будто в них можно было найти ответы на все вопросы, которые крутились у неё в голове. После того как они посидели на лавочке возле магазина, Гису вдруг решил, что обязан её проводить. Ёнхи сначала отказывалась — ей казалось, что это уже слишком, будто они перешагнули какую-то невидимую черту, которую она сама когда-то провела.       — Да я сама дойду, — буркнула она, пытаясь звучать уверенно. — Тут два квартала, не заблужусь.       Но Гису только упрямо мотнул головой, будто её слова вообще не имели веса.       — Я провожу, — сказал он коротко, и в этом «провожу» не было ни угрозы, ни давления — просто твёрдость, к которой Ёнхи никак не могла привыкнуть.       Ведь Юнги так никогда не делал. Вернее, не говорил таким тоном, спокойным и серьёзным, так как в его голосе всегда присутствовали нотки веселья.       И вот теперь они шагали по тихой улице, где фонари зажигались один за другим, будто кто-то щёлкал выключателями. Машины проезжали редко, и от этой тишины слова казались слишком громкими, поэтому Ёнхи долго молчала. Но тишина давила, и в какой-то момент она не выдержала.       — Знаешь, — начала она, подбирая слова так, чтобы не звучать как учительница, но и не уйти в пустую болтовню, — мы как-то слишком сблизились. Я не то, что бы против… просто не понимаю, как это вообще случилось.       Гису не ответил. Он просто шёл рядом, засунув руки в карманы, и смотрел прямо перед собой. Но в его молчании не было раздражения — скорее какое-то странное спокойствие, будто весь мир вокруг наконец-то перестал шуметь.       «Рядом с ней спокойно», — пронеслось у него в голове, и он сам не понял, откуда взялась эта мысль. Ему вообще не должно быть спокойно — он ведь только сегодня избил какого-то придурка из чужой школы, искал Юнги, пытался доказать всем, что он сильнее, злее, круче…        А теперь рядом с Ёнхи все эти попытки казаться кем-то другим рассыпались, как песок под дождём. И ему было… нормально. Просто нормально. И он не знал, почему.       Ёнхи покосилась на него, ожидая хоть какой-то реакции, но Гису молчал. И тогда она вспомнила тот момент, когда сидела одна возле магазина и случайно услышала разговор друзей Гису.       Тогда Ёнхи сжалась на лавочке, стараясь стать невидимой, и думала только о том, как можно предать друга.       Сейчас, шагая рядом с Гису, она вдруг почувствовала, как эта сцена снова встаёт перед глазами, и вместе с ней приходит странное, колючее чувство. Не страх, а скорее горечь, потому что она вдруг поняла: те, кто должен был быть ему ближе всех, готовы были его предать.       И это было больно — даже не за себя, а за него, хотя она и не хотела этого признавать.       — Знаешь… — снова заговорила она, на этот раз тише, почти шёпотом, — близкие ранят больнее всего. Так что будь осторожен. Не со всеми стоит делиться тем, что внутри.       Гису наконец остановился. Он не повернул к ней голову резко, не сделал драматичного жеста — просто замер и посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде не было злости, не было и привычной бравады. Там была какая-то странная пустота, будто он пытался удержать внутри что-то тяжёлое, что вот-вот могло вырваться наружу.       Ёнхи тоже не отводила взгляд. Она смотрела на него и видела не того Гису, которого боялись в школе, не того, кто раздавал удары, будто это было его главным аргументом. Она видела парня, который сейчас стоял перед ней и будто впервые позволил себе быть просто человеком без брони и без позы.       Минута тянулась, как вечность. Фонарь над ними мигнул, и на секунду их лица осветились тусклым жёлтым светом, а потом снова утонули в полумраке.       — Дальше я сама, — сказала Ёнхи, нарушая тишину. Голос прозвучал спокойно, но в нём чувствовалась твёрдость. — Спасибо, что проводил.       Гису кивнул. Он хотел что-то сказать — может, «не за что», может, «будь осторожна», а, может, вообще что-то глупое, чтобы просто разорвать эту звенящую тишину. Но слова застряли где-то в горле, и он так и остался стоять, глядя, как она развернулась и пошла дальше, чуть ускоряя шаг, будто боялась, что он всё-таки окликнет её.       Он не окликнул. Просто стоял и смотрел, как её силуэт становится всё меньше, растворяясь в вечерних сумерках. И, когда она окончательно исчезла за поворотом, в груди у него что-то больно кольнуло — не как от удара, а как от чего-то гораздо более тонкого и острого. От понимания, что она права: близкие ранят сильнее всего. Кому как не ему это знать.       Ветер тронул его лицо, но он не почувствовал холода. Он просто стоял посреди пустой улицы и думал о том, что спокойствие, которое он ощущал рядом с Ёнхи, теперь смешалось с этой странной, непривычной болью, и он не знал, что с ней делать.

***

      Гису пять лет. Мама собирала его в детский сад. Ходила по скромной, но уютной квартирке, складывая вещи в его детский рюкзачок и что-то бормоча под нос, видимо, считая предметы, которые осталось взять.       Он очень любил свою маму. Всегда помогал ей, если той тяжело. Последний раз плакал очень давно, когда отец пришёл в стельку пьяный со своими друзьями с бара. Тогда мама на него разозлилась. За что сильно поплатилась. Гису тогда горько плакал и отталкивал отца от матери, за что получил оплеуху по лицу.       Мама тогда сильно расстроилась, сказала, чтобы Гису больше не лез во взрослые разборки. Гису лишь ответно закивал, пряча руки за спиной.       Сейчас он сидел в коридоре на полу у входной двери. Уже обулся. Сам. Мама за это его постоянно хвалила. Слева по коридору — отцовская комната, вернее, зал или же гостиная. Мама всегда закрывала эту дверь, когда отец был дома. А дома он был реже, чем Гису болел. А Гису болел очень мало.       С отцовской комнаты послышался тихий гул. Мальчик сразу поднял голову и прислушался: снова тихо. Он глянул в сторону кухни — мама что-то собирала в ланч на работу и подпевала себе под нос, поэтому ничего не слышала.       Ещё раз тихий стон.       Гису насторожился.       Дверь резко открылась, из неё вывалился его отец, придерживаясь чуть ли не всем весом за угол двери. Та и так была хлипкой, но такими темпами скоро сломается.       — Щегол, — сорвалось с уст отца. Гису тут же посмотрел тому в глаза, вникая. Совсем не понимая — зачем. Хотя, в таком возрасте, разве, поймёшь? — Ты чё, ещё не свалил?       В коридор тут же забежала мама, что-то крича мужу, но тот отмахивался. Гису продолжил смотреть на своего отца, не отводя взгляд и почти не моргая. Что-то на него нашло?       — Да свали ты, блядина сраная! — сорвалось с уст отца. Он со всей силы оттолкнул жену, и та с громким криком упала на пол, ударившись головой об угол стены. — Заебала, паскуда, блять. Всю жизнь мне испоганила со своим прицепом! — продолжил кричать отец.       А Гису смотрел на свою маму, которая без движения лежала на полу. Под головой тихонько струился ручеёк крови.       Тогда Гису видел свою маму в последний раз.       Скорую вызвали соседи, но матери уже ничем нельзя было помочь.       С того самого дня Гису стал ненавидеть отца. В садик он прекратил ходить, потому что у отца не было денег на содержания «прицепа». И Гису стал выживать.       Его часто оставляли у себя соседка госпожа Со Минджи. Она уже была среднего возраста, поэтому часто сидела дома, живя на пенсию. Но, конечно, не постоянно. У неё был своя лавка жареной рыбы — различной и вкусной, что аж пальчики оближешь. Гису любил рыбу. Теперь полюбил.       Отца совсем не волновала жизнь его сына. Он как и пил до смерти жены, так и продолжил пить после. Совсем не сочувствуя никому. Сволочь.       Первое ругательство Гису произнёс в семь лет, когда сидел в маминой комнате, сжавшись в угол кровати, на которой когда-то спала его любимая мама. Когда-то...       Отец со своим друзьями по бухлу сейчас сидел на кухне за столом и смотрел футбол по телевизору, одновременно наливая ещё и ещё рюмочку Соджу. Гису уже знал чуть ли ни весь ассортимент алкогольных напитков. Наслушался, называется.       Однажды, когда мальчику было десять, в дом чуть не наведались инспекторы по защите детей. Откуда они узнали про него? Классуха настучала, что Гису как-то «помято» выглядит. Ну, спасибо, блять. Гису на тот момент уже не скрывал ругательства в своей голове. Ему просто стало всё равно.       В тринадцать лет он совсем перестал бывать дома, если то помещение можно было так назвать. Отца не видел, избегал, если слышал его голос. И стал жить по-пацански. Знал все законы улицы, которая стала для него второй мамой, потому что первую никто не заменит.       Гису часто прогуливал школу. Нет, не потому, что не хотел учиться. Ему нравилось учиться, правда. Просто теперь в свободное время, вернее, когда народу было мало в будние дни, он приходил на могилу к своей матери. И каждый раз приносил по одной конфетке, которую потом съедали бездомные. Охранник кладбища уже запомнил его, поэтому, сочувственно глядя, молча пропускал пацана и оставался сидеть в своей конуре.       Гису пятнадцать. Он «заработал» и теперь жил на первой съёмной квартире, если ту так можно было назвать.       Гису семнадцать. Он открыл свою бильярдную, и теперь жил на верхнем этаже.       Гису восемнадцать. Он спокойно жил, совсем не сочувствуя никому, без совести. Но в последнее время стал испытывать странные чувства, когда появилась Ёнхи. И он, блять, не знал что с этим делать.       Сейчас Гису лежал на кровати и тупо смотрел в потолок, обдумывая её слова.       Близкие ранят больнее всего.       Он это знал. К сожалению, знал. Но ей откуда это знать? У неё же мать, отец — полноценная семья, как никак. И это любопытство теребило Гису всего. Это бесило. Это делало его жалким. Но парню уже давно не всё и всех наплевать. На всех? Тут в голове почему-то вырисовывался образ Ёнхи.       «Значит, не на всех», — думал он, переворачиваясь на бок.       И когда он стал таким мягким? Почему вообще купил это сраное молоко? Потому что видел, как она его постоянно пила на переменах. Вспомнил её в первую встречу: хромая, вся в ссадинах, но… держится на ногах. Ещё и огрызнулась на благодарность, сказала, что не просила. Упрямая заноза.       Уголки губ сами по себе тянулся вверх. Когда он стал таким добрым? С ней...       Гису никогда не подпускал к себе женский пол ближе, чем на два метра. Всегда держал на расстоянии. Первая женщина в его жизни — это мама, которую он потерял. Второй нет. Но почему-то Гису не хотел ничего скверного в сторону Ёнхи. Ему с ней спокойно. И это поганило до дрожи в пальцах.       Когда он стал таким? Таким, таким… не свойственным? Он же совсем не добрый и милый, а злой. И тот, кто разобьёт любого ради собственного удовольствия. И почему Ёнхи до сих пор с ним? Она уже видела, как тот избивал людей. Даже сегодня: он подрался с Юнги. С её другом. А она ушла с ним. Даже не поинтересовалась у своего лучшего друга, как же его самочувствие.       Его тянуло к Ёнхи. И он это прекрасно понимал. Теперь понимал. Раз судьба дала ему второй шанс — он его возьмёт. Если придётся постараться, лишиться всего — он попрёт на пролом. Примет, отдаст, но пойдёт к той, кто видит его настоящего и поймёт.       Поймёт.