Глава 12. Хван Ёнхи
2 августа 2026, 00:31***
Хван Ёнхи было шесть — возраст, когда всё кажется огромным: и двери в школу, и лестница, и даже собственная тень на стене. В тот первый день она крепко сжимала в руке мамину ладонь, а в другой — новый рюкзак с блестящими молниями и наклейкой в виде улыбающегося котёнка. Мама шептала: «Не бойся, ты такая умная, ты со всем справишься» Но Ёнхи всё равно дрожала, будто внутри у неё звенели крошечные колокольчики. Дзынь-дзынь-дзынь. Школа встретила её шумом и суетой: десятки детей, громкие голоса учителей, скрип стульев, смех, плач, топот ног по коридору. Всё это сливалось в один бесконечный гул, от которого хотелось спрятаться за маминой юбкой, которую она так тщательно подбирала утром под светлую блузку. Но мама только ласково погладила её по голове, поцеловала в макушку и сказала: «Иди, ты уже большая». И Ёнхи пошла — медленно, осторожно, будто ступала по тонкому льду. В классе её посадили на третью парту у окна. Рядом оказался мальчик с тёмными, вечно растрёпанными волосами — Кан Юнги. Он сидел, опустив голову, и что-то чертил карандашом в тетради, даже не поднимая глаз, когда учительница представляла девочку. Казалось, он вообще не замечал ничего вокруг: ни шума, ни взглядов, ни того, как учительница улыбалась Ёнхи и просила ребят быть с ней добрее. После уроков, когда все высыпали на школьный двор, Ёнхи стояла в стороне, не зная, куда себя деть. Кто-то бегал, кто-то играл в догонялки, кто-то делился конфетами. А она просто смотрела, чувствуя, как в груди сжимается маленький комок одиночества. И тут она снова увидела Юнги. Он сидел на краю скамейки, в стороне от всех, и снова что-то рисовал. На этот раз — чёрного кота с огромными глазами. Ёнхи подошла к нему медленно, будто боялась спугнуть. Остановилась в двух шагах и тихо спросила: — Что ты рисуешь? Юнги вздрогнул, будто только сейчас заметил, что рядом кто-то есть. Он поднял глаза — они были тёмно-карие, почти чёрные, и в них читалось что-то такое, чего Ёнхи ещё не умела назвать: не злость, не равнодушие, а какая-то глубокая, тяжёлая тишина. — Кота, — пробормотал он и снова опустил взгляд. — А почему он такой грустный? — не сдалась Ёнхи. Юнги пожал плечами. — Он потерял друга. Ёнхи присела рядом, не спрашивая разрешения, просто потому, что ей казалось, что сидеть рядом — это самое правильное, что можно сделать. Она слишком много понимала для своего возраста. И сама знала это не из первых уст. — Тогда надо нарисовать ему нового друга, — сказала она уверенно. Юнги посмотрел на неё, будто впервые увидел. В его взгляде мелькнуло удивление, смешанное с чем-то похожим на любопытство. — Зачем? — Потому что одному грустно. А вдвоём веселее. Он помолчал, потом протянул ей карандаш. — Нарисуй. И Ёнхи нарисовала рядом с чёрным котом маленького щенка с виляющим хвостом. Линии у неё выходили неровными, местами карандаш съезжал, но ей было всё равно. Главное — она сделала что-то хорошее. Криво, косо, но по-своему красиво. С того дня они стали сидеть вместе на переменах. Юнги по-прежнему почти не разговаривал, но теперь иногда показывал Ёнхи свои рисунки — целые истории про котов, которые путешествуют по крышам, спасают птиц и прячутся от дождя. А Ёнхи рассказывала ему про свою бабушку, которая печёт самые вкусные пирожки, про кота Мурзика, который любит спать на подоконнике, и про то, как она однажды увидела радугу прямо над домом. Одноклассники смотрели на них с недоумением. Кто-то шептался, кто-то пытался позвать Ёнхи играть, но она только улыбалась и говорила: «Я потом, я сейчас с Юнги посижу». И Юнги, хоть и не говорил этого вслух, был ей благодарен. В его глазах постепенно исчезала та тяжёлая тишина, уступая место чему-то новому — лёгкому, едва заметному, как первый луч солнца после долгого дождя. Однажды учительница попросила детей сделать открытки для родителей. Ёнхи тут же схватила краски и начала рисовать огромный букет цветов, а потом протянула лист Юнги: — Давай вместе? Ты нарисуешь кота, а я — цветочки. Будет красиво! Юнги заколебался, но потом кивнул. Они сидели бок о бок, макали кисточки в краску, смеялись, когда капля падала не туда, и старались не мешать друг другу. Когда открытка была готова, Юнги впервые сам подошёл к учительнице и тихо сказал: — Это для мамы. Учительница улыбнулась, погладила его по плечу, и в этот момент Ёнхи почувствовала, будто сделала что-то очень важное. Дни шли, и школа становилась всё менее пугающей. Ёнхи уже знала, где находится столовая, где лучше сидеть на уроке, чтобы видеть доску, и кто из ребят любит рассказывать страшные истории на переменах. Но самым важным оставалось то, что у неё появился друг — тихий, немного отстранённый, но настоящий. Юнги по-прежнему не любил шумные игры и старался держаться в стороне, но с Ёнхи ему было спокойно. А Ёнхи научилась молчать рядом с ним, не пытаясь заполнить тишину словами, потому что поняла: иногда самое главное — просто быть рядом. Так начался их маленький мир — мир карандашных котов, разноцветных открыток и тихих разговоров, которые понимали только они двое. И пусть для остальных Юнги оставался тем самым отстранённым мальчиком, для Ёнхи он был просто Юнги — её другом, с которым не страшно идти в школу и не страшно оставаться наедине с тишиной.***
Когда Ёнхи исполнилось двенадцать, школа будто стала другой — не такой уютной, как в первом классе, а какой-то слишком большой и шумной. Парты казались теснее, коридоры — длиннее, а голоса одноклассников — громче. Всё вокруг будто торопилось взрослеть, и Ёнхи вместе с ним. Она уже не сжимала мамину руку перед дверью класса, но иногда, стоя у окна в коридоре, всё равно вспоминала тот день, когда впервые увидела Юнги, склонившегося над рисунком чёрного кота. В тот год в их класс перевелся Ли Джисон — скромный паренёк с большими внимательными глазами и привычкой прятать руки в рукава кофты, будто ему всегда было немного холодно. Он держался особняком, не лез вперёд, не пытался сразу стать своим. На переменах он обычно стоял у окна, листал книжку или просто смотрел, как другие бегают и кричат. Ёнхи заметила его сразу: в нём было что-то знакомое — та самая тихая настороженность, которую она когда-то видела в Юнги. А вот Юнги… Возраст сыграл с ним злую шутку. Тот тихий мальчик, который когда-то рисовал грустных котов и почти не поднимал глаз, теперь будто хотел доказать всему миру, что он не тихий. Он стал громким, задорным, первым выкрикивал ответы на уроках, смеялся над шутками, даже если они были не очень смешными, и вечно тянул руку, чтобы выйти к доске. Иногда Ёнхи смотрела на него и не узнавала: где тот мальчик, с которым они вместе раскрашивали открытку для мамы? Но стоило им остаться вдвоём на пять минут, как эта броня из шума и смеха чуть-чуть сползала, и в его глазах снова мелькало что-то знакомое. Ёнхи стала его тихой, спокойной подругой — той, кто не тянул одеяло на себя, не спорил из-за пустяков, а просто слушала, кивала, иногда тихо подсказывала, если он забывал, о чём говорил. И Юнги это ценил. Он мог шуметь на весь класс, но, если Ёнхи подходила и тихо говорила: «Ты забыл про вторую часть задачи», он тут же становился серьёзным и кивал: «Точно. Спасибо». Как-то раз Ёнхи увидела, как Джисон стоит у окна и листает потрёпанную книжку про приключения. Она подошла и спросила: — Что читаешь? Джисон вздрогнул, будто его застали врасплох, и быстро прикрыл обложку ладонью. — Да так… ничего особенного. — Если не хочешь, не говори, — улыбнулась Ёнхи. — Просто… ты стоишь тут каждый день. Я подумала, может, тебе одиноко. Джисон помолчал, потом чуть опустил руку и показал обложку. — Это про пиратов. Мне папа подарил. — О, я тоже люблю про пиратов! — воскликнула Ёнхи, и тут же прикусила язык, испугавшись, что переборщила с восторгом. Но Джисон только чуть улыбнулся, и эта улыбка была такой робкой, что Ёнхи захотелось сделать что-то хорошее, чтобы он улыбался почаще. Она позвала его погулять после уроков. Сначала они шли молча, потом заговорили про книгу, потом про школу, потом про то, какой странный вкус у булочек в столовой. А потом Ёнхи предложила позвать Юнги, ведь он тоже любил истории про приключения, хоть и делал вид, что ему всё равно. Так они стали гулять втроём. Юнги сначала ворчал: «Зачем нам этот новенький?», но потом втянулся. Он рассказывал про фильмы, которые смотрел, про игры, в которые играл, про то, как однажды чуть не упал с турника, но в последний момент успел схватиться. Джисон слушал, широко раскрыв глаза, и иногда тихо смеялся, прикрывая рот ладонью. Ёнхи шла между ними, улыбалась и чувствовала, что всё правильно: они трое — как забытые кусочки пазлов, которые вдруг совпали. Но со временем что-то начало меняться. Юнги и Джисон стали всё чаще уходить вдвоём: то в магазин за лимонадом, то на площадку, то просто бродить по району, обсуждая что-то своё. Ёнхи не обижалась: она видела, что им хорошо вместе, что они нашли общий язык. Но постепенно она начала замечать, что в этих прогулках для неё остаётся всё меньше места. Она не хотела быть лишней, не хотела тянуть внимание на себя, поэтому сама стала чуть-чуть отдаляться: говорила, что ей нужно помочь маме, что у неё много домашки, что она хочет просто посидеть дома и почитать. И тогда у неё появилась Джихён — самая лучшая подруга, которую только можно представить. Джихён была шумной, яркой, любила болтать без умолку, знала наизусть все популярные песни и могла рассмешить даже самого угрюмого человека. С ней Ёнхи могла быть не тихой и спокойной, а такой, какой ей хотелось: смеяться до слёз, придумывать глупые истории, спорить о том, какой цвет круче, и мечтать о том, как они когда-нибудь поедут в большое путешествие. Джихён как будто открыла для Ёнхи новую сторону жизни — ту, где можно быть разной, где не обязательно всё время быть чьей-то тихой опорой. Но при этом Ёнхи не перестала общаться с Юнги. Они по-прежнему сидели рядом на уроках, он по-прежнему иногда просил её проверить домашку, а она по-прежнему знала, что если ему станет тяжело, он придёт к ней и скажет: «Можно я просто посижу тут? Не надо ничего говорить». И она просто сидела рядом, потому что знала: для Юнги это самое важное. Однажды после уроков Юнги подошёл к ней и сказал: — Джисон зовёт меня в кино. Ты пойдёшь? Ёнхи улыбнулась и покачала головой: — Нет, я сегодня с Джихён. Но ты иди, тебе будет весело. Юнги кивнул, но задержался на секунду, будто хотел что-то добавить. Потом просто сказал: — Ладно. Расскажешь потом, что делали? — Конечно, — ответила Ёнхи. — А ты мне про фильм. Он улыбнулся, чуть смущённо, как будто ему было неловко просить о таком, и побежал догонять Джисона. Ёнхи смотрела ему вслед и думала, что дружба — это не всегда про то, чтобы быть вместе каждую минуту. Иногда дружба — это про то, чтобы радоваться, когда другому хорошо, даже если в этой радости для тебя сейчас нет места. И что самое главное — знать, что это место никуда не исчезнет. Оно просто ждала, когда понадобится снова. С Джихён они пошли в маленькое кафе неподалёку от школы, пили горячий шоколад и болтали обо всём на свете: о любимых фильмах, о том, кем хотят стать, когда вырастут, о том, что зима всегда кажется длиннее, чем есть на самом деле. Ёнхи смеялась, рассказывала истории, чувствовала, как внутри разгорается что-то тёплое и живое. И в какой-то момент поняла, что ей хорошо — и с Джихён, и с Юнги, и даже с Джисоном, пусть теперь они и не гуляют втроём каждый день. Потому что настоящая дружба не ломается от того, что люди идут разными дорогами. Она просто становится шире, вмещает в себя больше людей, больше историй, больше смеха и тишины. И Ёнхи была готова к этому — к тому, чтобы расти, меняться, находить новых друзей и при этом не терять старых. Ведь в её сердце хватало места для всех.***
Ёнхи было четырнадцать. Время будто ускорилось: уроки сливались в бесконечную череду контрольных, перемен и разговоров, которые тут же забывались. Она почти не пересекалась с Юнги — их пути теперь шли чуть вразнобой, как две параллельные линии, которые вроде бы рядом, но не пересекаются. С Джисоном и вовсе не было почти никаких разговоров — так, кивки в коридоре, быстрые «привет-пока», и всё. Зато с Джихён они были неразлучны: вместе смеялись над мемами, вместе переживали из‑за оценок, вместе мечтали о том, как однажды сбегут на выходные в другой город. В то утро Ёнхи пришла в школу как обычно — раньше, чем хотелось бы, но позже, чем успевали самые старательные. Она зевнула, поправила воротник формы и привычно скользнула взглядом по классу. Юнги уже сидел на своём месте, чуть ссутулившись, будто пытался стать меньше. Рядом с ним стоял Джисон, теребил лямку рюкзака и смотрел куда‑то в сторону, будто боялся встретиться с кем‑то глазами. И тут Ёнхи заметила: у обоих на лицах — маленькие царапины. У Юнги — тонкая, едва заметная, вдоль скулы. У Джисона — пара мелких, будто от веток, на щеке и виске. Такие царапины не появляются сами по себе. Они появляются, когда кто‑то толкает, когда кто‑то хватает, когда приходится протискиваться сквозь что‑то колючее или просто отбиваться. Ёнхи замерла на секунду, но тут же заставила себя улыбнуться и сказать обычное: — Привет. Юнги поднял глаза, будто только сейчас её заметил, и коротко кивнул. Джисон пробормотал: «Привет», не глядя на неё. Она не стала ничего спрашивать. Просто прошла к своей парте, села рядом с пустым местом Джихён. В тот день подруга решила не приходить: впереди была контрольная по физике, а Джихён честно призналась, что ничего не понимает в физике. Ёнхи тоже не шарила в физике, но всё равно пришла. Мама просила не пропускать школу просто так. И Ёнхи пошла, потому что обещание — это обещание. Весь урок она сидела и наблюдала. Краем глаза видела, как Юнги то и дело опускал голову, будто хотел спрятаться за учебником. Как Джисон нервно постукивал ручкой по столу, а потом резко останавливался, будто сам себя одёргивал. Как оба вздрагивали, когда учитель хлопал учебником по столу. Когда прозвенел звонок, Ёнхи не побежала, как остальные, в столову или к окну, чтобы поболтать. Она подошла к ним. — Юнги, можно на минутку? Он посмотрел на неё с лёгким удивлением, будто не ожидал, что она вообще к нему подойдёт. Потом кивнул и вышел с ней в коридор. Джисон остался стоять у парты, будто ему было спокойнее не двигаться. Они остановились у окна, где шум был чуть тише, а свет падал ровно, делая тени мягче. Ёнхи глубоко вдохнула и выпалила: — Это Гису, да? Чхве Гису? Юнги не ответил сразу. Он смотрел куда‑то мимо неё, в окно, на капли дождя, которые медленно сползали по стеклу. Потом чуть нахмурился и снова посмотрел на неё — в его взгляде мелькнуло что‑то вроде усталости. — От тебя ничего не скроешь, — пробормотал он, почти без улыбки. Ёнхи не стала делать вид, что не понимает. Она и правда замечала. Не раз, возвращаясь домой после уроков, она видела, как Юнги и Джисон выходят во двор, а потом сзади к ним подходит компания Гису. Высокий, уверенный, на год старше — Гису всегда держался так, будто школа принадлежит ему. Его друзья смеялись громче всех, толкались, будто проверяли, кто выдержит, а кто отступит. И Ёнхи видела, как Юнги с Джисоном каждый раз чуть сжимались, когда эта компания подходила ближе. — Они вас куда‑то уводят, — тихо сказала Ёнхи. — Я видела. Юнги пожал плечами, но это движение вышло каким‑то натянутым, не настоящим. — Да ничего такого. Просто… болтают. — Царапины не от болтовни, — возразила Ёнхи, и голос у неё прозвучал твёрже, чем она ожидала. Он помолчал. Потом тихо сказал: — Не надо лезть, ладно? Это… не твоё дело. Эти слова ударили, но Ёнхи не отступила. — Если ты скажешь, что это не моё дело, я всё равно буду смотреть. И замечать. И спрашивать. Потому что ты мой друг. И даже если сейчас мы почти не разговариваем, это не значит, что мне всё равно. Юнги снова посмотрел на неё, и в его глазах на секунду мелькнуло что‑то похожее на благодарность — и одновременно на стыд. — Просто не лезь, Ёнхи, — повторил он, но уже мягче. — Пожалуйста. Я… разберусь. Она хотела спросить ещё что‑то, хотела сказать, что можно пойти к учителю, можно рассказать родителям, можно просто держаться подальше от этого двора после уроков. Но увидела, как он сжимает кулаки, как старается выглядеть спокойным, и поняла: сейчас любые советы будут звучать как упрёк. — Ладно, — тихо согласилась она. — Не буду лезть. Но если тебе вдруг понадобится кто‑то, кто просто посидит рядом и не будет ничего советовать… я тут. Юнги кивнул, будто принимая это, и снова посмотрел в окно. — Спасибо, — сказал он едва слышно. Когда они вернулись в класс, Джисон всё ещё стоял у парты. Он поднял глаза, быстро скользнул взглядом по Ёнхи, но потом снова уставился в тетрадь. Ёнхи вернулась на своё место, села, положила руки на парту и попыталась сосредоточиться на следующем уроке. Но мысли крутились вокруг тех царапин, вокруг молчаливого «не лезь», вокруг того, как легко можно стать чужим для тех, с кем когда‑то раскрашивал открытки. А потом в дверь класса заглянула Джихён — с растрепанными волосами, с пакетом булочек и виноватой улыбкой. — Прости, что опоздала! Физика оказалась не такой страшной, как я думала. Ну, или я просто решила, что лучше уж получить двойку в классе, чем дома. Ёнхи улыбнулась, чувствуя, как внутри что‑то чуть‑чуть отпускает. — Ничего. Всё нормально. Джихён села рядом, протянула ей булочку и заговорщицки прошептала: — Ну, рассказывай. Что я пропустила? Ёнхи хотела рассказать про царапины, про Юнги, про Гису. Но в последний момент остановилась. Сейчас ей хотелось просто посидеть рядом с подругой, съесть булочку, посмеяться над чем‑нибудь глупым и на пять минут забыть, что во дворе школы есть люди, от которых хочется держаться подальше. — Да так, — сказала она, откусывая кусочек. — Ничего особенного. Просто день. Но про себя она знала: это не просто день. И она не собиралась делать вид, что ничего не видит. Даже если пока придётся молчать.***
Ёнхи было пятнадцать. Она шла домой поздно вечером — после внеклассных занятий, где вместе с другими дежурными они украшали класс к Новому году: развешивали бумажные снежинки, клеили гирлянды, спорили, куда лучше поставить маленькую искусственную ёлку. Снег шёл крупными хлопьями, ложился на плечи, таял на ресницах, оседал на чёрном пуховике, который, хоть и грел, всё равно не спасал от пронизывающего ветра. Ёнхи сильнее куталась в шарф, пряча нос, и смотрела только себе под ноги — на белую тропу, где каждый шаг оставлял чёткий след. Фонари горели тускло, будто устали светить, и отбрасывали длинные, ломаные тени. Где‑то впереди, у полутёмного дома, послышалось знакомое чирканье зажигалки. Ёнхи невольно замедлила шаг, но не остановилась. Ей казалось, что если идти уверенно, будто она ничего не боится, то и бояться нечего. Но вдруг из темноты вышел парень — на вид лет семнадцать, может, чуть старше. Его куртка была расстёгнута, волосы взъерошены, а взгляд — мутным, будто он смотрел сквозь мир, а не на него. Он что‑то пробормотал, шагнул ближе, и Ёнхи почувствовала, как внутри всё сжалось. — Эй, ты! — рявкнул он, голос звучал грубо, с хрипотцой. — Чего тут ходишь? Ёнхи хотела просто пройти мимо, опустить голову, сделать вид, что не слышит. Но он шагнул прямо перед ней, перекрывая дорогу. — Дай деньги. Или телефон. Что есть. В этот момент страх вдруг сменился чем‑то другим — злым, острым, будто внутри щёлкнул какой‑то выключатель. Ёнхи не хотела быть жертвой. Не сегодня. Не после того, как весь день она старалась быть хорошей, старательной, тихой. Она резко оттолкнула его, ударив ладонью в плечо. Парень пошатнулся, удивлённо уставился на неё, будто не ожидал, что кто‑то посмеет сопротивляться. — Да ты… — зарычал он, и в его глазах вспыхнула ярость. Он рванулся вперёд, схватил её за рукав, потянул. Ёнхи дёрнулась, пытаясь вырваться, но поскользнулась на обледеневшем асфальте и упала. Снег тут же прилип к её пуховику, стал мокрым и холодным. Парень навис над ней, тяжело дыша, и вдруг наклонился, схватил с белого асфальта какую‑то железную палку — то ли обломок трубы, то ли деталь от старой ограды. Ёнхи успела только закрыть лицо руками, когда он замахнулся. Удар пришёлся по ноге — ближе к ступне. Боль вспыхнула мгновенно, острой, ослепляющей волной, будто кто‑то вонзил в неё раскалённый гвоздь. Она закричала, но звук утонул в шуме ветра и падающего снега. Парень ещё секунду постоял над ней, будто сам не верил, что сделал это. Потом бросил палку, выругался и ушёл, растворяясь в темноте, как будто его и не было. Ёнхи осталась лежать на снегу. Боль пульсировала в ноге, отдаваясь в каждый нерв, в каждую клетку тела. Она пыталась подняться, но нога не слушалась. Тогда она поползла, цепляясь за асфальт, подтягивая себя на руках, оставляя на белом снегу тёмные мокрые следы. Каждый сантиметр давался с трудом, но она не могла позволить себе сдаться. До дома она добралась почти на автомате — ползком, потом, опираясь на стену, кое‑как встала и пошла, волоча ногу, стискивая зубы, чтобы не кричать. Дверь открыла мама — и тут же всё поняла по её лицу, по тому, как она ввалилась внутрь, как побледнела, как дрожали её пальцы. Скорая приехала быстро, сирена разрезала тишину ночи, мигающие огни отражались в снежных хлопьях. В больнице всё завертелось: врачи, вопросы, рентген, снимки, холодные столы и резкие запахи. Ёнхи почти не слышала, что ей говорят, — боль и шок заглушали слова. А потом пришёл диагноз. Врач говорил спокойно, но каждое его слово падало, как камень. Повреждение оказалось серьёзным. Травма могла привести к осложнениям, к нарушению подвижности, к тому, что нога уже никогда не будет такой, как раньше. Но самое главное — если не начать лечение прямо сейчас, шансы на восстановление резко падали. Почти неизлечимо, если упустить время. Начались процедуры. Больничные коридоры стали её новым маршрутом: от палаты до кабинета физиотерапии, от рентгена до консультаций. Каждый день был испытанием — не только из‑за боли, но и из‑за того, что приходилось учиться заново: стоять, опираться, делать шаг, не думая о том, что нога может подвести. Ёнхи терпела. Молча, стиснув зубы, иногда закрывая глаза, чтобы не видеть сочувствующих взглядов. Она не хотела жалости. Хотела только одного — чтобы нога снова стала её ногой, чтобы она могла идти по улице, не думая о каждом шаге, чтобы могла снова смеяться с Джихён, снова помогать украшать класс, снова жить так, будто ничего не случилось. И она шла вперёд — медленно, но упорно. Потому что знала: если остановиться, боль победит. А она не собиралась сдаваться. А ведь можно было просто отдать деньги. Но Ёнхи не отдала. Не смогла. За что поплатилась.***
Ёнхи шла домой после школы, и город будто нарочно старался казаться обычным: шум машин, крики ребят, смех где‑то за углом, объявления из динамиков у остановки — всё как всегда. Сегодня их отпустили раньше — учительница по математике внезапно почувствовала себя плохо. Ёнхи шагала, не особо торопясь. С Джихён они сегодня разошлись почти молча — какая‑то мелкая ссора из‑за пустяка, но осадок остался, и теперь идти вдвоём казалось тяжелее, чем идти одной. Ёнхи куталась в куртку, смотрела под ноги и пыталась не думать о том, как быстро всё может стать чужим: друг, улица, даже собственный голос, когда пытаешься что‑то объяснить и не находишь слов. И вдруг она остановилась. Впереди, у старого здания, что стояло чуть в стороне от главной улицы, всё было не так. Сверху, с крыши, виднелись головы — много, целая толпа, будто кто‑то устроил смотровую площадку. И крики — не весёлые, не игровые, а резкие, с надрывом, от которых по коже бежали мурашки. Ёнхи инстинктивно шагнула за угол, прижалась к шершавой стене и затаила дыхание. Сердце колотилось где‑то в горле, а любопытство боролось со страхом. «Интересно, блять», — мелькнуло в голове, и она сама удивилась, как грубо и точно это слово легло на то, что она чувствовала: не просто любопытство, а какая‑то злая, отчаянная необходимость понять, что там происходит. Вечно лезет куда не нужно. Так и с ногой. Она осторожно выглянула. И тут из здания вылетел Юнги. Он шёл быстро, почти бежал, но ноги у него подкашивались, будто он был не в силах держать собственный вес. Он смотрел только вперёд, ни на что не отвлекаясь, будто если остановится хоть на секунду — всё рухнет. Он прошёл совсем близко от угла, где пряталась Ёнхи, но даже не заметил её. А потом вдруг резко остановился и обернулся назад, на здание. В его взгляде было столько ужаса и бессилия, что Ёнхи захотелось выскочить, схватить его за руку и утащить прочь, туда, где тихо и безопасно. Но она не успела. Снова глянув на крышу, Ёнхи увидела, как Джисон, будто в замедленной съёмке, исчезает с края и летит вниз. Секунды растянулись в вечность, а потом он пластом лёг на асфальт. Всё вокруг будто выключилось: шум, ветер, даже собственное дыхание. Остались только эта неподвижная фигура и звенящая тишина, которая ударила сильнее любого крика. С крыши выглянули четыре макушки: Киюн, Доиль, Намхёп и Гису. Они стояли там, будто ничего не случилось, будто это был не человек, а сломанная игрушка. Гису наклонился вперёд, что‑то сказал, и остальные коротко рассмеялись — смех прозвучал неестественно, как скрип несмазанных петель. ... Всё вокруг поплыло. Мир поплыл. Юнги поплыл. Пальцы на собственных руках поплыли. Ёнхи не помнила, как развернулась, как побежала, как петляла по дворам, чтобы её никто не заметил. Она бежала, пока лёгкие не начали гореть, пока ноги не стали ватными, пока мир не сузился до одного ритма: шаг, вдох, выдох, не оглядываться. Дома она рухнула на кровать, не снимая куртки, не включая свет. Мама что‑то спрашивала, но Ёнхи только мотала головой: — Я устала. Просто дай мне побыть одной. И мама, хоть и смотрела встревоженно, ушла, тихо прикрыв дверь. Дни тянулись, как резина. В школе все делали вид, что ничего не произошло, или, может, правда ничего не знали. Джисона не было. Про него не говорили, будто боялись, что само имя притянет беду. Юнги ходил по коридорам, как тень: отвечал односложно, избегал взглядов, а если кто‑то пытался заговорить — тут же находил повод уйти. Однажды после уроков он сам подошёл к Ёнхи. Не позвал, не улыбнулся — просто встал рядом и сказал тихо, будто боялся, что кто‑то подслушает: — Джисон в коме. Через время Юнги перевёлся в соседнюю школу. Пятнадцатый год Ёнхи закончился не праздником и не новыми мечтами. Он закончился тишиной, которую она носила в себе, и знанием, которое больше не принадлежало никому, кроме неё.***
Настоящее время
Ёнхи лежала на кровати, уставившись в потолок. Трещина от угла к середине похожа на тонкую молнию — будто кто-то однажды провёл по белёной поверхности ногтем и оставил след, который так и не получилось затереть. В комнате было тихо. Только изредка где‑то за стеной щёлкал радиатор, а с улицы доносился приглушённый гул города — машины, голоса, далёкий смех. Всё это звучало будто сквозь вату, отдельно от неё, как радио, которое забыли выключить в соседней комнате.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!