66 часть — Эхо заточения

Врач, мягко покачав головой, тихо вышел из палаты по просьбе BTS: они хотели оставить Т/И одну, чтобы дать ей хоть немного пространства. Дверь закрылась, и в палате наступила тишина. Т/И закрыла глаза и, впервые за долгое время, спокойно вздохнула. И тогда её сознание начало погружаться в воспоминания… --- POV Т/И Она помнила тот момент, когда всё изменилось. Сначала была тишина — слишком тихая, как будто мир затаил дыхание. Она шла по пустому коридору, и каждый шаг отдавался эхом в голове. Потом — первый страх. Сердце колотилось, руки дрожали. Кто-то наблюдал, но она не видела лица, только тень, которая следовала за каждым её движением. Время растянулось. Дни слились в ночь, ночи в бесконечность. Каждый звук — шорох, скрип, стук — заставлял её подпрыгивать, прятаться, затаивать дыхание. Она помнила, как Мун Кихи впервые приблизился: его лицо было искажено какой-то навязчивой решимостью, и голос — низкий, спокойный, будто обещание и угрозу одновременно: "Ты будешь только моя." Он не давал ей пространства, контролировал каждый шаг. Она пыталась сопротивляться, но его руки были сильны, и мир вокруг становился только его сценой, где она была одной актрисой без права голоса. Она вспомнила каждую каплю страха, каждый удар, каждое мгновение, когда казалось, что конца не будет. И теперь, сидя в своей больничной палате, Т/И впервые за долгие дни почувствовала, что она — ещё жива. Но страх не ушёл: он прилип к её коже, к сердцу, к каждому вздоху. Воздух в палате был холодным, пахло антисептиком и чем‑то металлическим. Я смотрела в потолок, но перед глазами — не белые стены больницы, а те другие. Серые. Влажные. Холодные. Мои стены. Я помню, как он захлопнул за мной дверь. Щелчок замка тогда прозвучал, как приговор. Сначала я думала, что это ненадолго. Что Хосок или Чонгук позвонят, что Юнги обязательно найдёт, что Намджун сорвётся с места и перевернёт город. Но шли часы, дни, и он начал приносить мне газеты, планшет с включённым экраном, где мелькали заголовки: > «Айдол Т/И покинула сцену?» «HYBE не даёт комментариев». «BTS продолжают промо без неё». Он садился рядом, слишком близко, и спокойно говорил, почти ласково, будто уговаривая ребёнка: — Видишь? Никто не ищет. Они заняты. Ты им не нужна. Эти слова резали глубже, чем удары. Я сначала кричала. Потом умоляла. Потом просто перестала говорить. Время растворилось. Комната была без окон, только тусклая лампа под потолком. Он оставлял мне еду — безвкусную, холодную. Иногда молчал сутками, просто сидел у двери, глядя, как я теряю себя. Были ночи, когда я не знала, сплю ли или всё ещё живу. Стены будто дышали. Казалось, они шепчут мне: "Бесполезно." Когда я пыталась стучать, он появлялся сразу. В руках — телефон с очередной статьёй, фальшивыми комментариями, смонтированными фото. Он усмехался: — Даже твой брат не верит, что ты ещё где-то есть. Видишь? Все продолжают жить. Только я остался. Только я рядом. Я помню, как сжала руки до боли, ногти впились в кожу, чтобы не закричать. Чтобы не дать ему удовольствия видеть мою боль. Но страх был сильнее. Он вполз внутрь, заполнил всё. Сон стал наказанием. Каждый раз, когда я засыпала, слышала шаги. Его дыхание. Просыпалась в темноте — и не знала, сколько прошло времени. День? Неделя? Месяц? Я перестала считать. Только сердце всё ещё било ритм, как будто напоминая, что я должна дожить. Иногда я говорила сама с собой. Тихо. — Юнги придёт. — Намджун найдёт. — Хосок не сдастся. — Чонгук… ты ведь обещал не оставлять меня, да? Но голоса в голове звучали всё тише. А потом он начал бить. Не сразу. Сначала — хватал за руку, прижимал к стене, шептал, что «так я пойму, что ты настоящая». Я видела его глаза — они были пустые, как два зеркала. В них я отражалась разбитой. И когда боль становилась невыносимой, я закрывала глаза и представляла — сцену, свет, BTS рядом, как Юнги улыбается, как Намджун ворчит, как Хосок смеётся до слёз. Это было моим воздухом. Моим единственным способом остаться живой. Теперь, лежа на больничной койке, я снова дышала — медленно, неровно. Но даже здесь, где безопасно, я всё ещё слышала его голос: "Ты им не нужна." Я знала, что это ложь. Но страх… Страх жил во мне глубже, чем шрамы. Я прижала руки к груди, чувствуя бешеный стук сердца. Живая. Но всё ещё там. В четырёх стенах, где время остановилось. Иногда я думаю, что всё это не могло быть реальностью. Что такого просто не бывает — чтобы человек мог быть в клетке и при этом видеть, как над ним медленно закрывается небо. Но я помню. Каждую секунду. Мун Кихи не всегда держал меня в одном месте. Он говорил, что «мы не можем рисковать», и тогда начиналась дорога. Сначала я радовалась — думала, что вот, шанс. Что если он везёт меня куда-то, значит, можно закричать, убежать, вырваться. Но он всё продумал. На глаза — повязка. В рот — кляп, пропитанный чем-то горьким, от чего язык немел. Руки связаны. И всё, что я слышала — звук мотора, капли дождя по кузову, его ровное дыхание рядом. Он иногда говорил в пути: — Мы почти приехали, детка. Там тихо. Никто не будет тебя тревожить. И я понимала, что он говорил это как будто о счастье. А у меня внутри всё сжималось. Когда машина останавливалась, он всегда вытаскивал меня первым. Его руки были холодные, но уверенные. Я пыталась что-то сказать, но он только усмехался: — Ш-ш-ш… если кто-то услышит, подумают, что ты пьяная. Кому ты поверишь? Мне — или этим людям, что пройдут мимо? Я тогда впервые осознала, что он всё продумал. Что у него был план — точный, выверенный, жутко логичный. Каждый новый дом, каждая комната была другой — но одинаково чужой. Голые стены, крохотное окно, замок снаружи. Он менял места, как будто играл в прятки, и я была его игрушкой. Иногда я чувствовала, как машина резко поворачивает, как он включает музыку — громко, чтобы никто не услышал моих попыток закричать под кляпом. Иногда он пел вполголоса. И от этого становилось ещё страшнее. Когда он останавливался, всё замирало. Он открывал дверь, снимал повязку — и я снова видела новое «убежище»: грязный матрас, лампа, запертая дверь. И снова говорил одно и то же: — Здесь никто не найдёт. Здесь только мы. Я пыталась говорить — но голос предавал. Слова будто застревали в горле, ломались, превращались в шёпот. Я слышала себя, как будто издалека: хрип, рыдания, обрывки фраз. А он просто смотрел. Иногда молчал долго. Иногда начинал смеяться. — Ты ведь сама виновата, — говорил тихо. — Хотела славы, хотела быть особенной. Вот теперь ты — только моя. После этого он мог ударить. Не сильно — достаточно, чтобы боль напомнила, кто здесь решает. Я помню, как однажды он привёз меня в подвал. Там пахло плесенью и железом. Он включил ноутбук и показал фотографии — мои старые, со сцены, с фанатами, с Юнги. На одной я смеялась, обнимая Намджуна. Он ткнул в экран пальцем: — Этот? Он уже забыл тебя. Смотри, у него новая статья, новые интервью. Никто даже не спрашивает, где ты. Я тогда впервые закричала. Не от боли — от ужаса, от ощущения, что всё вокруг рушится. А он стоял и улыбался, будто гордился собой: — Вот так… вот теперь ты настоящая. Время перестало иметь смысл. Иногда я думала, что если закрою глаза — очнусь в общежитии, услышу, как Хосок смеётся в коридоре, как Чонгук поёт что-то под нос, как Юнги ворчит, что я снова перепутала его наушники. Но каждый раз, когда я открывала глаза — я всё ещё была там. Страх стал телом. Он жил во мне, двигался вместе с дыханием. И когда Кихи шёл ко мне, я чувствовала его заранее — по дрожи пола, по тени под дверью. Он говорил, что «бережёт» меня. Что «любит». А я поняла, что любовь может быть самой страшной формой пытки. Иногда я ловила себя на мысли: если он ещё раз отвезёт меня куда-то, я не вернусь. Не смогу. Не вынесу. Я села на краю кровати, обхватив колени руками, пытаясь спрятать от себя весь мир. Каждый звук в палате — шаги, тихие разговоры за стеной, даже лёгкий гул приборов — заставлял сердце прыгать в груди. Я боялась, хотя понимала, что здесь — безопасно. Когда они вошли, я не могла поднять глаза. Намджун, Юнги, Чонгук, Хосок… все те, кто искал меня, кто переживал — и всё же я чувствовала страх. Не страх перед ними как перед врагами, а страх, что их присутствие снова нарушит границы, которые я выстраивала месяцами. Моя память возвращала каждый момент похищения. Мун Кихи. Его глаза, которые следили за каждым моим движением. Его голос, холодный и властный, когда он показывал мне статьи, где говорилось, что меня никто не ищет. «Никому ты не нужна, кроме меня», — шептал он, когда я пыталась сопротивляться, кричать, убежать. Я вспоминала, как меня перевозили с места на место, как двери щёлкали за спиной, как руки держали меня, когда я пыталась сказать что-то, но не могла. Каждое движение, каждая минута, когда я была одна, была наполнена ужасом и безысходностью. И вот теперь они здесь. BTS. Те, кто спас меня. Но я не могла просто улыбнуться, не могла броситься в объятия. Я боялась. Боялась того, что если я приблизлюсь, кто-то снова сможет причинить боль. Боялась, что слёзы снова вырвутся, а со мной рядом будут все, и я не смогу их остановить. Даже Намджун, мой брат, Юнги, мой парень, Хосок и Чонгук, мои лучшие друзья — все они казались одновременно защитой и угрозой. Защита была реальна, но внутри меня жила тень тех четырёх стен, тень Кихи, тень того страха, который не отпускал. Я не знала, как доверять. Я не знала, как отпустить этот страх. И, честно, мне казалось, что даже любовь и забота могут ранить сильнее, чем молчание похитителя. Я закрыла глаза и вдохнула медленно, пытаясь убедить себя, что я в безопасности, но каждый мускул моего тела говорил: «Будь осторожна. Не верь слишком быстро».