Серебряные кончики детства

Фрагмент воспоминаний:

      «На-р-ру!!!» — хриплый крик разорвал горло. Тело рванулось вперед само — инстинктивно, отчаянно, заслоняя рыжий комок шерсти. Удар. Не физический, а сокрушающий пространство вокруг. Воздух вырвали из легких, ребра треснули под невидимым напором.       Последнее, что увидел — ослепительную вспышку, прожигающую сетчатку даже сквозь сомкнутые веки.       Последнее, что подумал: «Прости, старина… Не сдержал обещания…»       Тьма. Густая, вязкая, как горячая смола. Она заполняла все — нечем дышать, некуда бежать. Только обрывки мыслей:       Как же… нелепо… После всего… просто… исчезнуть…              

***

Настоящее время:

      Пробуждение было мучительным.       Сначала — хаос. Обрывки чего-то чужого: крики на незнакомом языке, запах пороха, холод металла в руках. Потом — боль. Не та, от удара, а иная — будто меня собирали заново из разрозненных частиц.       И наконец — осознание. Пробуждение было странным. Одно мгновение — хаос энергии, боль творения. Следующее — Я. Мысли. Ощущения. Маленькое тело, покрытое мягкой угольно-черной шерстью, девять хвостиков, чьи кончики светились нежным лунным серебром. Воздух пах сыростью камня, дымом и… жизнью. Передо мной стоял Он. Гигант с рогами, в простых одеждах из грубой ткани, с глазами, глубокими как ночное небо. Рикудо Сеннин. Создатель. Отец.       — Проснулся, Десятый? — его голос был как гул земли, но без угрозы. В нем читалась… усталость? — Добро пожаловать в мир, Райден. Девятихвостый Лунный Лис.       Райден. Имя отозвалось внутри. Мое имя. Я попытался зарычать, но звук вышел тонким писком. Рикудо усмехнулся уголком губ.       — Не торопись. Осваивайся. Вот твои братья… и сестра.       Вокруг, в огромном пещерном зале, освещенном светящимися мхами, копошились другие маленькие существа. Огненный лисенок (Курама!) размером с крупную собаку тыкал носом в камень. Крошечный енотик (Шукаку!) с визгом гонялся за собственной тенью. Изящная кошечка (Мататаби, наша единственная сестра!) старательно вылизывала лапу. Были и другие — черепашка Исобу, жучок Чомеи, жеребенок Кокуо, осьминожек Гьюки, обезьянка Сон Гоку… Десять хвостатых детенышей. Моя новая семья. Мои братья и сестра.

***

Долина Начал. Эпоха Детства.

      Наш дом представлял собой сеть пещер, частично высеченную силой Рикудо в скалах каньона. В главном зале всегда тлел костёр, наполняя пространство запахом дыма, теплого камня и жареного мяса. Отец уходил рано утром и возвращался к полудню с добычей — оленями, кабанами или рыбой, которую сам же разделывал острым кремневым ножом. Для тяжелой работы у огромных каменных котлов, где варилось мясо с кореньями и злаками, он оживлял неуклюжих каменных големов, послушно помешивающих варево своими тяжелыми руками.       Мы, малыши, только учились управлять своими силами, и наши попытки «помочь» в охоте или играх часто заканчивались сокрушительными последствиями. Рикудо терпеливо чинил разрушения, а потом отмывал ворчащего Сон Гоку от грязи или вычесывал спутавшуюся шерсть у Курамы, чей огненный мех вечно собирал колючки и веточки. Мататаби, наша чистюля-сестренка, тратила часы на уход за своей шкуркой, а Шукаку норовил стащить у кого-нибудь еду и с визгом убегал, когда его ловили.

***

Золотой Век: Одна Семья

      Было время, когда все дети Долины были неразлучны. Индра и Ашура, человеческие сыновья Рикудо, тогда были такими же малышами лет четырех. Они жили с нами в пещерах, их кроватки стояли рядом с нашими лежанками. Грани между «зверями» и «людьми» не существовало.       Мы вместе носились под ледяными струями водопада. Ашура, коренастый и смешной, с визгом карабкался на спину Кокуо, а тот осторожно шагал по воде, боясь уронить седока. Индра, более стройный и серьезный, строил с Шукаку плотины из камешков, а когда их смывало, впервые громко смеялся. Я и Курама устраивали гонки вдоль берега, а Мататаби с Чомеи следили за Ашурой, чтобы он не упал.       По вечерам Рикудо сажал к себе на колени Индру и Ашуру, а мы, биджу, тесным кольцом окружали его. Он рассказывал истории о звездах, о первых людях, о духах гор. Ашура засыпал, уткнувшись в его грудь, а Индра внимательно слушал, его темные глаза широко открыты. Мататаби мурлыкала у ног Отца, а я чувствовал, как Курама прижимается теплым боком. Запах костра, теплых тел, спокойного дыхания — эссенция счастья и безопасности.       Вечера у костра были священными. Рикудо сидел на своем каменном троне, чиня снасти или просто наблюдая. Мы, биджу, сбившись в кучу, жевали остатки ужина или просто грелись. Иногда, особенно в ненастье, кто-то просил рассказать историю. Чаще всего — Рей.       — Расскажи страшную! — требовал Шукаку, его глаза блестели в огне. — Самую страшную! — Да! — подвывал Курама, стараясь выглядеть храбрым, но прижимаясь ближе к Рею.       Рей фыркал. В его памяти иногда всплывали обрывки… чего-то. Картинки. Звуки. Не из этого мира. Смутные, как дым.       — Ладно… — его голос, низкий и пока еще неуверенный, затихал, заставляя всех прислушаться. — Жили-были… маленькие двухлапые. Без хвостов! Без клыков! Ходили на двух ногах, хрупкие, как тростинки.       — Ужас! — прошептала Мататаби, пряча морду за хвостом.       — И был у них… — Рей делал драматическую паузу, глядя в огонь, где танцевали тени. — Железный Змей. Огромный! Длиннее Гьюки! Дышал он не огнем… а черным ядовитым дымом! Грохотал так, что земля дрожала! И ездил он не по земле… а по каменным рельсам! Глотал двухлапых целыми стаями и увозил в свое логово… Никто не знал, зачем! — В его голосе звучало неподдельное недоумение от этого видения. Откуда оно?       — И что? И что? — пищал Шукаку.       — А потом… — Рей замолкал. Картинка расплывалась. — Потом он… исчез. Или его победили. Не помню… — Он честно пожимал плечами, вызывая разочарованный вздох у слушателей.       Тут вступал Рикудо. Он молча наблюдал за рассказом сына, его мудрые глаза следили за странными деталями. Когда Рей замолкал, Отец поднимал руку.       — Железный Змей, говоришь? — его голос звучал задумчиво. — Страшно… Но знаешь, что страшнее? Тени, которые шевелятся, когда их никто не видит…       Он шевелил пальцами у самого костра. Тени на стенах пещеры оживали! Они вытягивались в длинные щупальца, обвивая воображаемые камни. Принимали формы зубастых пастей, которые беззвучно щелкали в темноте за спиной у зрителей. Мататаби взвизгнула и зарылась мордой в шерсть Курамы. Шукаку вскрикнул: «Я не боюсь!» — но отполз на три метра назад. Чомеи зажужжал тревожно. Даже Курама насторожил уши.       — …или шепот из глубин пещеры, когда ты один… — продолжал Рикудо монотонно, а тени сгущались, образуя гигантскую, бесформенную тварь, которая медленно наползала на наш кружок из света.       — ПАПА! ХВАТИТ! — завопил Шукаку, окончательно перепугавшись. — ОНА СЕЙЧАС СЪЕСТ ЧОМЕИ!       Рикудо рассмеялся — теплым, громовым смехом, от которого тени мгновенно растаяли, став обычными пятнами на камне. Костер весело затрещал.       — Вот видите? — он улыбнулся, его глаза добро светились в огне. — Самые страшные чудища живут только тут, — он ткнул пальцем себе в висок, — и боятся они одного — смеха и яркого света. И крепкой семьи, которая рядом. Так что спите спокойно, дети мои. Пока я здесь, никакие тени вас не тронут.       Его слова и теплый свет костра действовали успокаивающе. Мы прижимались друг к другу ближе. Шукаку, все еще дрожа, заполз под бок Рею. Мататаби осторожно выглянула из-за хвоста Курамы. Тревога сменилась уютом. Запах дыма, теплой шерсти, жареного мяса. Сердцебиение братьев рядом. Тяжелая, спокойная рука Рикудо, легонько почесывающая Рея за ухом. В эти моменты Долина Начал была не просто местом. Она была Домом. Нерушимым. Вечным.

***

Трещины: Учеба и Отдаление

      Но даже в этом раю были трещины. Индра и Ашура, человеческие сыновья Рикудо, начали жить в отдельном деревянном доме, аккуратно срубленном Отцом на солнечной стороне долины. Их мир был другим: плетеные циновки, глиняная посуда с простым орнаментом, уроки рисования странных значков на глиняных табличках (письмо?). Рикудо проводил с ними больше времени, говорил тише, объяснял сложные вещи о «равновесии», «воле» и «системах». Мы, биджу, чувствовали эту разницу. Курама ревниво фыркал, когда Отец уходил к ним надолго. «Опять к своим настоящим…» — ворчал он.       Однажды Рей попытался навести мосты. Он подошел к месту, где Индра, стройный и темноволосый, с холодными глазами, отрабатывал какие-то плавные движения, похожие на танец (раннее ниндзюцу?). Ашура, коренастый и рыжеволосый, смотрел с восхищением.       — Индра! — окликнул Рей, стараясь быть дружелюбным. — Хочешь посмотреть, как Кокуо прыгает через водопад? Он сегодня особенно высоко берет!       Индра даже не повернул головы. Закончив движение, он бросил ледяной взгляд на Рея.— Нам некогда играть с зверями, — его голос был чистым, но острым, как лед. — У нас есть занятия. Важнее твоих прыжков. — Он презрительно отвернулся.       Ашура покраснел, потупился, но не сказал ни слова в защиту. Рей отступил, чувствуя жгучую обиду и непонятную тоску. В его голове мелькнуло смутное видение: другие двухлапые, такие же холодные, в блестящих одеждах, смотрящие свысока… Видение исчезло, оставив лишь горечь. Он вернулся к своим братьям, к шумным, простым играм, к запаху леса и свободы. Но тень от слов Индры легла на его душу. «Звери». Разве они не семья? Разве он сам — не больше, чем просто зверь?       Прошли годы. Индра становился все холоднее, отдаленнее. Он перестал приходить к костру, погруженный в свои тренировки и непонятные нам занятия с Рикудо. Ашура пытался иногда подойти, но робко, словно боясь нарушить невидимую границу. Наши игры стали реже, атмосфера в Долине — напряженнее. Рикудо выглядел все более усталым и озабоченным. Его прогулки по долине стали дольше, взгляд — задумчивее и тяжелее. Он часто смотрел на небо, на далекие горы, будто что-то высчитывая или ожидая.       Рей, как «старший», чувствовал это напряжение острее других. Он старался поддерживать мир среди братьев, отвлекать их играми, но тревога росла. Иногда, глядя на холодные звезды, он ловил себя на странных, мимолетных видениях: огненный дракон в небе (Дрогон?), гул огромного города (Нью-Йорк?), смех незнакомых людей у экрана… Они были обрывками, бессвязными, как сон наяву. Он тряс головой, прогоняя их. «Неважно. Сейчас важно здесь. Семья».

***

Разрыв

      Мы, биджу, неожиданно обнаружили, что стали больше держаться более сплочено. Когда Гьюки провалился в расщелину, мы все, от крошки Чомеи до массивного Кокуо, сутки по очереди грели его своими телами, пока Рикудо не нашел способ его вытащить. По ночам мы прижимались друг к другу, и даже гордый Курама позволял мне уткнуться мордой в его огненную шерсть.       — Смотри на них, Ашура, –голос Индры, уже оформившийся, звучал ледяно и громко, намеренно, чтобы мы услышали. — Твари. Вечные дети. Сила, данная им от рождения, тратится на глупые игры в толкание. Они не понимают ответственности, не стремятся к знанию. Они — просто опасные животные, пусть и говорящие. Отец зря тратит на них силы. Им место в клетях или на привязи, а не на свободе.       Тишина повисла, громче грома. Брызги замерли в воздухе. Курама ощетинился, из его пасти вырвалось низкое рычание, пламя едва сдерживалось в глотке. Я почувствовал, как ярость закипает у меня внутри, смешиваясь с болью от предательства и стыдом. Ашура стоял, бледный, его рот открылся, чтобы что-то сказать, но он не нашел слов, только потянул Индру за руку.       — Индра, не надо… — пробормотал он.— Молчи! — Индра резко дернул руку. — Иди. У нас еще работа. — Он бросил на нас последний уничижительный взгляд и пошел прочь, увлекая за собой растерянного брата.       Мы стояли, ошеломленные. Игра умерла. Радость испарилась. Слова «твари» и «животные» висели в воздухе, как ядовитый туман. Мататаби, подошедшая на шум, тихо завыла. Даже вечный проказник Шукаку притих, его хвост поджат. Впервые мы осознали пропасть между нами и «настоящими» детьми Отца. Впервые почувствовали себя чужими в своем же доме.       Вечера у костра после этого случая стали другими. Напряжение витало в воздухе. Индра больше не приходил. Ашура появлялся редко, выглядел виноватым и молчал. Рикудо казался еще более усталым и озабоченным, его взгляд часто блуждал где-то вдалеке. Даже наши любимые страшилки у костра звучали не так весело.       Рей, как всегда, пытался разрядить обстановку. Его видения из прошлой жизни (огненные драконы, гудящие каменные ульи-города, смех у мерцающих окон) становились немного четче, но все еще обрывочными. Он рассказывал о «железных птицах, стреляющих огнем» или «гигантских светящихся глазах в стенах», но смеха и азарта было меньше. Даже Рикудо оживлял теней без прежнего энтузиазма, и Шукаку пугался уже не так искренне.

***

Тень Грядущего

      Тень будущего сгущалась над Долиной. Мы, биджу, чувствовали это инстинктивно. Наши игры стали тише. Мы чаще прижимались друг к другу, как в раннем детстве, ища утешения. Рей ловил на себе взгляды братьев и сестры — в них читались вопросы: «Почему он так сказал?», «Мы правда… твари?», «Отец нас тоже так считает?».       А Отец… Он все чаще уходил в долгие прогулки по долине, его лицо было словно высечено из камня. Он смотрел на нас, своих выросших «детей-зверей», и в его глазах читалась не только усталость, но и тяжелая, невысказанная решимость. Он что-то задумал. Что-то огромное. Что-то, что навсегда изменит наш мир. И предчувствие этой беды, смешанное с обидой от слов Индры, лежало холодным камнем на сердце у каждого из нас.       Долина Начал еще цвела, солнце еще грело, но золотой век детства безвозвратно ушел. Осталось лишь ждать грозы, зная, что убежать от нее не получится.