Последний ветер долины

      Холодный ветер, не ласковый, а режущий, гулял по пустынной равнине — месту, выбранному Рикудо не для игр, а для разлома. Солнце, наш вечный спутник в Долине, спряталось за свинцовыми тучами, словно отвернулось от грядущего предательства. Воздух был тяжел от запаха надвигающегося ливня — влажного, удушающего, как слезы, которые еще не пролились, но уже клокотали в наших глотках. Мы, десять хвостатых исполинов, выросших из игривых комочков шерсти, стояли полукругом. Наши тени, обычно резвые и веселые, сейчас слились в одну беспокойную, дрожащую массу. Мы не понимали до конца, но чуяли недоброе — ту самую «Тень Грядущего», что сгущалась над Долиной. Сердца бились в унисон тревоги.       Я, Райден, Лунный Лис, прижимался к теплому, знакомому боку Курамы. Его огненная шерсть, обычно такая яркая и неукротимая, сегодня казалась притушенной, словно сам дух пламени внутри него задыхался. Его дыхание было глубоким и прерывистым. Я чувствовал под своей щекой напряжение каждой мышцы.» Курама…» — прошептал я, ища хоть какого-то подтверждения, что это кошмар.Он лишь глухо проворчал, не отрывая горящего взгляда от Рикудо: «Тише, Рэй. Смотри.»       Шукаку, рядом, нервно перебирал лапами. Песок шипел и взлетал под его острыми когтями. Его обычно озорные глаза метались от Рикудо к нам, братьям, и обратно, полные паники, которую он не мог скрыть. — Это шутка, да? — его голос сорвался на визгливую ноту. — Папа, скажи, что это шутка! Как в те страшилки у костра! Правда же?!       Рикудо стоял перед нами. Его лицо, всегда выражавшее усталую мудрость или ту самую отеческую нежность, что была «эссенцией счастья и безопасности», было теперь как высеченное из скалы Долины — непроницаемым и холодным. Его глаза, глубокие, как пропасти между мирами, смотрели сквозь нас. В них горела тяжелая, невысказанная решимость, о которой мы догадывались в последнее время, но боялись признаться. От этого взгляда у меня похолодело внутри, и к горлу подступил ком. Он поднял руку — простой жест, но он повис в воздухе как приговор, требующий абсолютной тишины. Даже Гьюки, вечно шевелящий щупальцами, замер. Его каменная кожа казалась еще более серой.       — Дети мои… — Голос Рикудо прозвучал гулко, но без теплоты костра, без того уюта, что согревал нас вечерами. Он был как скрежет валунов, перемалывающих последние осколки нашей семьи. — Пришло время.       Тишина, последовавшая за этими словами, была гуще пещерного мрака, страшнее тех оживших теней из его сказок. Ее нарушил только сдавленный вздох Мататаби.       — Время? — тонко, как паутинка, дрожащей нитью прозвучал голос Сон Гоку. Его обезьянья морда сморщилась в гримасе недоумения и страха. Глаза, всегда полные озорства, сейчас были огромны и мокры. — Время чего, Отец? Мы… мы же только вчера с Шукаку валун толкали! И ничего не сломали! Совсем! Мы осторожные! — Он умолк, безнадежно ища в каменном лице Отца хоть каплю привычной снисходительности.       Рикудо сжал кулаки так, что костяшки побелели, будто лишились крови. Казалось, он сам сдерживает что-то чудовищное внутри.       — Не в ваших играх дело, Сон Гоку. — Его голос звучал натянуто. — Мир… хрупок. Баланс, о котором я столько говорил Индре… он нарушен. Ваша мощь… — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по нам, по десяти источникам невероятной силы, выросшим у его ног. — Ваша мощь, собранная воедино… как в детстве, когда вы грели Гьюки… она может погубить не только врага. Она может погубить все, что я создал. Все, что мы… — Он запнулся, не договорив «построили вместе». — Слишком велик риск.       — Ты… — Голос Мататаби был едва слышен, но прорезал тишину как лезвие. Она сделала шаг вперед, ее изящная кошачья фигура дрожала. — Ты хочешь… разлучить нас? — В ее глазах читался чистый, животный ужас. — Но мы же семья! Как тогда… в пещере… у костра… — Ее голос сорвался на тихом всхлипе. Воспоминание о запахе дыма, теплой шерсти и жареного мяса, о сердцебиении братьев рядом было таким ярким, таким болезненным сейчас.       — СЕМЬЯ НЕ РАЗЛУЧАЕТСЯ! — рев, вырвавшийся из глотки Курамы, был оглушительным. Он рванулся вперед, отбрасывая меня в сторону. Его девять хвостов взметнулись, как яростные огненные бичи, воздух затрещал и заволокло маревом от неконтролируемых сгустков чакры. Пламя лизало его шерсть. — НЕ ИЗ-ЗА ЭТОГО! Не из-за его «баланса»! — он яростно ткнул мордой в сторону Рикудо. — Это ИЗ-ЗА НИХ?! — Его горящий взгляд, полный ненависти и боли, впился в фигуры Индры и Ашуры, стоявших поодаль. Индра встречал этот взгляд своим — холодным, нечитаемым, как ледник. Его поза была прямой, отстраненной. Ашура же стоял, сгорбившись, его лицо было бледным, руки беспомощно сжимали края одежды. Он потупил взгляд, не в силах выдержать нашей боли. — Из-за твоих «настоящих» сыновей и их страха?! Из-за слов «твари» и «животные»?! ТЫ ПОВЕРИЛ ЕМУ?! — вопль Курамы был полон не только гнева, но и глубочайшей обиды, той самой, что зародилась в тот день у водопада.       — КУРАМА! — Рикудо рявкнул так, что земля под нами дрогнула, а камни за спиной загудели. В его голосе, всегда сдержанном, прорвалась неподдельная, сокрушительная ярость. Это был не отеческий выговор, а удар стихии. Курама на мгновение присел от неожиданности. — ЗАМОЛЧИ! Это НЕ ИХ РЕШЕНИЕ! — Он сделал шаг вперед, и его фигура казалась вдруг огромной, подавляющей. — Это НЕОБХОДИМОСТЬ! Закон выживания этого мира! Я не ПРОШУ! Я ПОВЕЛЕВАЮ!       Тишина после его слов была гнетущей, мертвой. Даже ветер замер, испугавшись. Я снова прижался к Кураме, чувствуя, как его мощное тело сотрясает мелкая дрожь — уже не только от гнева, но и от страха, стыда и бессилия. Запах его ярости — паленой шерсти и серы — смешивался с моим собственным страхом, острым и холодным. Бросят. Нас бросят. Как ненужных зверей. Мысль пронзила меня остротой кремневого ножа Отца.       — Каждому из вас, — Рикудо заговорил снова, но теперь его голос звучал монотонно, глухо, как заученный наказ, лишенный души. Он смотрел куда-то поверх наших голов, в серое небо. — уготовано свое место в этом мире. Отдаленное. Уединенное. Там вы будете не детьми, не семьей… а Хранителями. Опорами нового порядка. — Он произнес эти слова как чужие, тяжелые. — В одиночестве… ваши силы не столкнутся. Вы не сможете навредить целому, даже если… — Он не договорил «даже если возненавидите меня». — Это… благо для всех.       — БЛАГО?! — зарычал Шукаку, выкатив свои желтые, полные паники глаза. Он подпрыгнул на месте, песок взвихрился вокруг. — Одиночество — это СМЕРТЬ! Ты сам учил нас этому! У костра! Помнишь?! «Сила — в единстве, в круге семьи!» ТЫ САМ ГОВОРИЛ! Его визгливый голос звенел от отчаяния и обманутой веры. Он тыкал лапой в землю, как будто указывая на то самое место у огня.       Рикудо закрыл глаза на мгновение. Когда он открыл их, в них читалась невероятная, копившаяся веками усталость, глубже любой пропасти.— Мир, Шукаку… сложнее детских игр и страшилок у огня. — Его голос стал тише, хриплее. — Прощайте… дети мои. Простите… меня.       Он поднял руки. Не для объятий. Для разлуки.       Невидимая, чудовищная сила, сила самого Сотворения, сжала пространство вокруг нас. Я почувствовал это физически — как будто гигантская рука схватила меня за сердце. И тогда началось самое ужасное. Связь. Та самая незримая паутина, что соединяла наши души с самого пробуждения в пещере, этот постоянный, едва уловимый гул чакр братьев в глубине моего существа — она стала рваться. Одна нить — тонкий, звонкий голосок Чомеи… оборвался, как надломленная травинка. Другая — спокойное, тяжелое присутствие Кокуо… исчезло. Как будто по живому режут, отсекая кусок за куском моей собственной сущности.       — НЕТ! — завыл я, Лунный Лис. В этом вопле был не только протест, но и вся накопленная за года любовь, преданность, благодарность за тепло костра и ласковую руку, чесавшую за ухом. Я метнулся вперед, не к барьеру, а к НЕМУ, к Отцу, пытаясь обхватить его ноги, как делал малышом. — Отец, стой! Мы будем осторожны! Мы будем жить тихо! В горах, в лесу — где скажешь! ВСЕМ ВМЕСТЕ! Мы ОБЕЩАЕМ! Не делай этого! НЕ ОСТАВЛЯЙ НАС ОДНИХ! ПОЖАЛУЙСТА!       Моя морда ударилась о невидимую, упругую стену. Она отшвырнула меня назад, на холодную землю. И в этот миг наши взгляды встретились. Его глаза… В них была боль. Настоящая, глубокая, как пропасть. Было сожаление. Не тень, а настоящая мука. И еще… беспощадность решения. Это длилось долю секунды. Потом он… повернулся к нам спиной. Словно мы уже перестали существовать.       Мир взорвался и закружился.       Проплыли, искажаясь, знакомые места: Лес, где я и Курама гонялись друг за другом, оставляя за собой серебристые и огненные шлейфы… Горы, где мы с Гьюки мерялись силой, а его смех грохотал эхом… Река, где Мататаби терпеливо учила меня, неуклюжего лисенка, ловить рыбу, а ее мурлыканье смешивалось с плеском воды… Все расплылось, как слезы, которые наконец хлынули из моих глаз. Я падал сквозь слои реальности, оглушенный какофонией братских голосов, слившихся в один душераздирающий хор:       Рев Курамы: «ПРЕДАТЕЛЬ! ТЫ НИЧТО БЕЗ НАС!»       Визг Шукаку: «НЕ ХОЧУ ОДИН! ВЕРНИСЬ!»       Отчаянное мяуканье Мататаби: «Отец! Мама! Нет!»       Глухой рев Кокуо: «Аааааргх!»       Тревожное жужжание Чомеи: «Старший? Где ты? Темно!»       Гневный крик Сон Гоку: «ВЕРНИ НАС!»       Немые щупальца Гьюки: (Ощущение беспомощного схватывания пустоты)       Тихий плач Исобу: (Едва слышный всхлип)       Безутешное рыдание Мататаби: (Повторяющееся, как заклинание горя)       И сквозь этот адский гул, прямо перед тем, как окончательная тьма поглотила меня, прорезался самый тихий, самый надтреснутый, самый пронзительный звук — голос Чомеи, Семивоста, самого маленького и беззащитного, цепляющегося за последнюю нить:       —Старший… Райден… помни… помни нас… помни Долину…       Потом — оглушительная, всепоглощающая ТИШИНА. И ХОЛОД. И ПУСТОТА, страшнее любой пещеры, страшнее любых теней из отцовских сказок. Ни запаха дыма. Ни тепла шерсти. Ни биения сердец рядом. Только бесконечное, леденящее душу одиночество. Начало Века Разделения.