Часть 49

      - Миш, я сегодня не приеду, - Ирина говорила с братом по телефону, а Андрей наблюдал за ней. - Да, у Андрея.. Нет, это приказ Бобровского…              Высоков следил за ней весь этот вечер. С тех пор, как доктор не обнаружил её в постели, прошло чуть меньше суток. И всё это время Андрей беспокоился за её состояние. Да, можно было подумать, что он был уверен, что с ней ничего не произошло. Да, его психологические теории подтверждали это…       Но чуть ли не впервые за всю его профессиональную карьеру личные чувства стали мешать делу. Он всегда говорил своим студентам, что должно быть отстранение, что нельзя идти на поводу собственных эмоций. Однако случай с Шумской доказал ему, как иногда сложно это сделать.       Всё совещание Андрей простоял, опершись на косяк и держа в руках чашку с давно остывшим кофе. Больше всего в тот момент он мечтал о горячем чае с бергамотом, а, когда только Ирина вошла в дом, едва пересилил в себе желание так же, как это сделали остальные члены команды, заключить Шумскую в объятия. Просто, чтобы убедиться, что она настоящая, что она жива. Но, всё же будучи профессионалом, он понимал, что любой физический контакт с его стороны будет расценен следователем как вторжение в личное пространство - она воспримет это как атаку и либо взорвется, либо окончательно закроется. Поэтому оставалось лишь отстранённо наблюдать за всеобщей радостью от встречи.       Однако весь вечер Андрей буквально сканировал Ирину с ног до головы. Он слишком хорошо помнил её тело - все её синяки и травмы, родинку под лопаткой и чувствительную точку за ухом. Он будто пытался убедиться, что за мучительные часы их разлуки ничего страшного с женщиной не произошло. Она цела. Внешне взгляд Высокова читался как абсолютно отстранённый и профессиональный, но внутри доктора всё раздваивалось.       “Шумская не просто собрана. Она сверхсобрана. Каждое её движение выверено, взгляд сфокусирован только на деле, голос ровный, металлический. Это не здоровое состояние. Это реакция на травму. Она пытается тотальным контролем над собой компенсировать полную потерю контроля над ситуацией и своей жизнью в последние недели. Она боится, что если расслабится хоть на миллиметр — развалится на части… Ира так старается быть сильной, потому что я сделал её слабой. Я отнял у неё право на слабость, на доверие. Теперь она считает, что должна со всем справляться одна”.       Шумская смотрела на оперативников, на карту, на свои руки — куда угодно, только не на него. И по всем признакам это классическое избегающее поведение. Андрей понимал, что стал триггером, который напоминал ей о той уязвимости, которую она пыталась подавить. Психика Ирины будто вычёркивала его из поля зрения, чтобы не провоцировать коллапс.       “Она не смотрит на меня, потому что мой взгляд заставляет её вспомнить, как она смотрела на меня тогда — с доверием, с надеждой. А теперь это доверие мертво, и ей больно видеть его могильщика… Но когда наши взгляды всё же встречаются, ищет ли она в моём взгляде что-то? Намёк на раскаяние? Или боится увидеть там профессиональное любопытство, а, может, равнодушие? Чёрт возьми, я должен ей что-то сказать. Но любое слово сейчас будет либо ложью, либо вторжением”.       Шумская говорила о деле, о Гущине, о деталях. Это её зона комфорта, её старая, добротная идентичность "следователя". Возможно, она пряталась в эту роль, как в бункер, но, может быть, она цеплялась за свой профессионализм как за спасательный круг. Потому что ей болезненно надоело быть слабой. А между ней и Андреем не осталось ничего личного. Теперь есть только Гущин - это монстр, что связал их опять в одну упряжку, когда всё остальное распалось.       Иногда Ира называла преступника по имени, будто напоминая доктору, что это её история. Её прошлое и настоящее. Андрей заметил, что она не всегда делает это специально, даже наоборот: она просто очень хорошо помнила детали того старого дела. Но из-за этого обычного профессионализма в Андрее поднималась едкая, иррациональная волна ревности. Его собственные теории о её «вытесненной травме» вдруг показались ему наивным самообманом. А что, если это была не травма? Что, если это было... поглощение? Сильная, страстная, опасная связь, которую Шумская до сих пор носит в себе и которая проявляется вот так — в совершенно случайно всплывших в памяти оперативных деталях?       “Она прожила то дело настолько глубоко, что каждая деталь врезалась в её память. А почему? Потому что это был Гущин. Потому что Ира входила в его мир, в его жизнь, в его доверие... в его постель?”       Высоков поджал губы и со звоном поставил чашку на стол - за активным обсуждением деталей никто из коллег этого даже не заметил. Надо было выдохнуть и вернуться к расследованию, как бы сложно сейчас ни было.       Но самое ужасное было в том, что Андрей завидовал. Завидовал маньяку. Потому что тот был частью Ириной самой яркой, самой рискованной и, возможно, самой настоящей операции. А он, Высоков, оставался лишь тенью в процессе реабилитации. Имея возможность стать настоящим мужем или хотя бы постоянным любовником, зачеркнуть все предыдущие отношения - она ведь так хотела этого ещё до аварии - Андрей не сделал ничего.       И сейчас, когда они остались наедине, доктор, наверное, впервые не понимал, как строить диалог. Потому что они были настолько близки, что одновременно были никем.       Они будто по негласно установленной очереди то подходили к магнитной доске, то брали в руки карту. Никто не осмеливался произнести хоть слово. Но их мысли явно двигались в одну сторону, чему свидетельствовали краткие надписи около фото на доске.       Сидя на одном диване, но в разных его концах, Шумская и Высоков за целый час после ухода команды не сблизились ни на миллиметр. И, когда Ирина в очередной раз встала, перетасовала фото между собой, убрав при этом из центра свой портрет и подвинув туда фотографию Гнездниковой, а затем начала ходить из угла в угол по комнате, Андрей мучительно выдохнул и, прикрыв глаза, начал тереть виски.       Напряжение, царившее в гостиной, нельзя было связать исключительно с расследованием. Шумская, внешне поглощенная мыслями о деле, внутренне будто ждала хоть какого-то шага от Высокова. И он понимал, что этот шаг должен стать проявлением силы, успешной попыткой сломить её упрямый характер.       С его стороны лучше всего было бы сейчас поймать Ирину на ходу и, пока она не успела опомниться, поцеловать. Страстно, требовательно, не давая надежды на отказ. Затем прижать к барной стойке, попутно снимая одежду, и, грубо целуя, взять Шумскую прямо здесь. Быстро, резко, не позволяя ей контролировать движения. И только через некоторое время, услышав наконец её расслабленный стон, отдышаться, чувствуя, как вместе с этим стоном уходит и напряжение между ними…       Это был бы идеальный сценарий, но не для Андрея. Мужская часть его организма очень бы этого хотела, но мозг твердил обратное. Нельзя решать проблемы силой. Высоков столько времени глушил собственные порывы во время их совместного проживания, чтобы не причинить Ирине боль, что сейчас было бы безумием нарушить самим собой же установленные правила игры. Ему очень хотелось доказать ей, что желание не обязательно должно подчиняться “звериным” инстинктам - кто сильнее, тот и выиграл. Да, Шумская сейчас бы не сопротивлялась, а даже, наоборот, стремилась скинуть с себя броню всесильности и сладко “проиграть”. Но от осознания этого Андрею еще больше хотелось показать ей, что желание может быть нежным, чувственным и осознанным. Возможно, из-за этого он и не воспользовался моментом, возникшим между ними на этом самом месте в начале их совместной работы. Возможно, именно тогда он впервые почувствовал, что хочет изучать эту женщину медленно, не стремясь к быстрому результату…       Высоков мысленно чертыхнулся, поднял глаза на женщину, продолжающую ходить туда-сюда, и наконец произнес первые за этот вечер слова, напрямую обращенные к ней:       - Ира, успокойся, пожалуйста, и прекрати ходить из угла в угол! - он поймал её за руку, рискуя нарваться на пощёчину.       - Отстань, Андрей! - она на секунды замерла от его неожиданного действия, а потом попыталась освободить свою руку.       - Ты ничего не изменишь, вышагивая тут ковёр до дыр! Ты только изматываешь себя и мучаешь, - его хватка была крепкой.       Это было последней каплей. Слово “мучаешь” взорвало Шумскую изнутри. Вся накопленная ярость, страх, чувство предательства и вины обрушились на него единым, сокрушительным шквалом.       - Я мучаю себя? - она почти закричала, с силой вырывая руку. - Ты, который месяц наблюдал, как я с ума схожу в неведении, говоришь мне это? Ты, который знал, что где-то там Гущин уже убил первую жертву, и молчал, пока я пыталась вспомнить, какой цвет обоев в нашей общей несуществующей спальне?! Я почти месяц жила в каком-то иллюзорном мире, где существовали только любовь и покой. Идеальная супружеская пара - муж-психолог и жена-переводчица. Она попала в аварию, он ее выхаживает и - как удачно! - они живут в райском уголке на берегу моря, потому что в доме у них ремонт. Шикарная история, неправда ли?       Она тыкала пальцем ему в грудь, и каждый удар Высокова пронзал как пуля.       - Это ты меня мучил! Своей ложью! Своим молчанием! Ты сделал меня беспомощной! А теперь ты стоишь здесь и говоришь мне “успокойся”? Ты знаешь, что я чувствую? Я чувствую, что это я лично затянула петлю на шее каждой из этих женщин! Своими руками!       Ирина вновь заходила по комнате туда-сюда, а Андрей устало присел на диван. Он понимал все её эмоции, более того, в какой-то степени поддерживал: вся эта сладкая история про их идиллическую семейную жизнь изначально была очень рисковой, с учетом его участия в расследовании.       - Ира, это не твоя вина.., - Высоков пытался сохранить контроль, но её слова били точно в цель. - Ты абсолютно не виновата в том, что в Гущине проявились маниакальные наклонности и он начал убивать, - возразил мужчина.       - Андрей, очнись! - её голос сорвался на шёпот, полный ненависти и отчаяния. - Это мой подсудимый, это я его засадила за решётку, это я ему встретилась, это из-за меня он убил двух ни в чем неповинных девушек, у которых оказались рыжие волосы, как у меня! Он искал меня, чтобы убить, и вместо меня убивал случайных людей. И никто из вас не сделал попытку хоть как-то мне напомнить, кто я и что на самом деле произошло. Майор полиции, старший следователь СК сидела на берегу моря, пила свежевыжатые соки и переводила книжки, вместо того, чтобы искать убийцу!       - Ты упускаешь немаловажные причины, почему так получилось, - попытался остудить ее пыл Высоков. - Во-первых, после одной невинной встречи с Гущиным у тебя возникли серьёзные проблемы со здоровьем, а, во-вторых, именно ты и подвергаешься самой большой опасности - это тебя он хочет убить.       - Не смей меня утешать. Не смей использовать эти свои психологические приёмчики!.. Кто я для тебя была всё это время? Интересный клинический случай? “Посттравматическая амнезия и ложные воспоминания в условиях оперативного прикрытия”? Ты ведь вел записи для будущей научной работы, да?       И в этот момент в голове Высокова всё сложилось. Ну конечно! Шумская нашла в его кабинете не только документы по делу Гущина, но и тот самый злосчастный блокнот, где Андрей фиксировал её состояние. Весь этот месяц рядом с Ирой он не переставал быть клиническим психологом, бдящим за здоровьем пациента, но самое главное изменение укрылось от его профессионального взора. После того момента, когда они чуть было не занялись сексом, - к Шумской вернулась память. И пока доктор был озабочен последствиями их прерванного интима, Ирина с чёткостью следователя обвела его вокруг пальца своей просьбой дать паузу и переночевать в разных комнатах. Ему казалось это естественным поведением, вызванным неловкостью от сложившейся ситуации, а на самом деле Ирина сделала осознанный шаг на отдаление, чтобы посмотреть на всё отстранённо и иметь возможность проанализировать без надзора Андрея.       Это осознание собственной ошибки отозвалось у Высокова резкой болью в висках. Он прикрыл глаза, понимая, что сейчас бесполезно врать, что никаких записей не существует, можно лишь попытаться объяснить, что…       - Я записывал не ради научного интереса, - выдохнул наконец он.       - Врешь! — она бросила это слово как нож, сама чуть не вздрогнув от резкости. — Ты же психолог. Наблюдать, анализировать — твоя вторая натура. Ты следил за моими попытками вспомнить нашу несуществующую “свадьбу”, ты вызывал во мне чувство вины за мою несостоятельность как хозяйки и прилежной жены, ты видел, как я ревную тебя к твоей ненастоящей любовнице-аспирантке… Ты знал правду, но не пытался донести её до меня. Ведь так удобно иметь под боком подопытного кролика, который полностью тебе подчиняется!       - Перестань! - не выдержал в конце концов Высоков, повысив голос, и резко вскочил с дивана, оказываясь напротив Шумской. В её взгляде не читалось ничего кроме усталой злости, которая наконец-то нашла выход. - Ты прекрасно знаешь, что всё не так.., - уже спокойнее проговорил доктор, умоляя её остановиться в своих обвинениях.       - Я ничего не знаю, - выдохнула Ира, осознавая, что сейчас они могут перейти черту, за которой не будет уже никакого взаимопонимания, только тотальное отстранение. Но ещё больше ей хотелось достигнуть этого “дна”, чтобы потом от него оттолкнуться и начать “всплывать”. – Ты убил во мне всё, даже уверенность в простых вещах. В том, что солнце встает на востоке, что вода мокрая, что муж не смотрит на жену взглядом диагноста…       - Ты права, я не твой муж, но я никогда не был простым наблюдателем, - Андрей попытался примиряюще взять ее за руку, но Ира тут же отдернула свою руку, как от огня.       Высоков качнулся вперед, будто её отдернутая рука нарушила его хрупкое равновесие. В его глазах читался неподдельный страх. Не перед Шумской, а перед тем, что они оба никогда больше не смогут понять друг друга.       - Ты укладывал меня спать, целовал в лоб… и знал, что в это время кто-то умирает, Андрей, - тихо произнесла Ира. - Умирает из-за меня. И ты лишил меня даже выбора - выбора продолжать скрываться или попытаться остановить это. Я бы нашла Гущина. Я бы…       - Шумская, ты же неглупая девочка и должна понимать, что вся эта конспирация была нужна, чтобы тебя уберечь. Мы все прекрасно знаем, - и я, и Олеся, и Антон, и Олег, и Бобровский, - что ты лучший следователь на планете и независимо от своего состояния здоровья побежала бы вершить правосудие, тем самым подвергая себя опасности, - севшим голосом произнёс доктор, - ... как это и произошло в итоге.       - Это был бы мой выбор! - угрожающе прошипела Шумская. - Мой риск! Моя ответственность! Ты отнял у меня и её! Ты видел всё это время во мне не человека, не следователя, которая может постоять за себя. Ты видел больную, сломанную куклу, которой нужно промывать мозги и прятать от страшного мира! Ну так поздравляю, доктор! Ты добился своего! Я сломана! Я виню себя в смерти людей! Я ненавижу тебя за каждую ложную ласку! И я ненавижу себя за то, что до сих пор хочу поверить, что хоть что-то из этого было правдой!       Ирина закончила, чуть ли не задыхаясь. Она уже не пыталась скрывать свои эмоции, и слёзы текли по её лицу. Она смотрела на Высокова открыто и ждала ответа, удара, признания… чего угодно, лишь бы доктор не молчал.