Часть 58

      - Слушай, ты молодец! - похвалила Корешкова Ирина. - То, что ты сразу вёл все бумаги по делу Гущина, сейчас значительно упрощает нам жизнь. В следователи метишь, Олег Иванович?       - Я просто искренне надеялся, что после твоего фиктивного замужества ты уйдёшь в реальный декрет, - усмехнулся тот.       - Олег.., - устало вздохнула Шумская. - Если ты хотел пошутить, то шутка оказалась не смешной. Я не знаю, что ты там себе нафантазировал по поводу наших отношений с Высоковым, я также не знаю, что тебе наговорил доктор, но скажу от себя: я не в восторге от всей этой сложившейся ситуации и принимаю её только потому, что вы пытались обеспечить мне безопасность. Поэтому давай мы будем относиться к произошедшему с точки зрения дела — была операция по поимке убийцы, покушавшегося на жизнь старшего следователя СК, а то, что этим следователем была майор Шумская, мы забываем, хорошо?       - Как скажешь, Ир, я не хотел тебя обидеть, - понимающе согласился Корешков. - Но про Высокова тебе всё-таки придётся слушать, если ты, конечно, не хочешь его заменить кем-то другим…       - Мне как-то пока некогда было подумать на эту тему.., - заметила язвительно Ирина. - И ты прекрасно знаешь, что я умею отделять личное от профессионального.       - Знаю, поэтому сообщаю тебе, что доктор уже прислал своё заключение по Гущину.       Шумская удивленно подняла брови и посмотрела на документы, которые положил Олег перед ней.       - Неожиданно... Признавайся, ты ему угрожал или чем-то шантажировал? - она бегло пробежалась по нескольким страницам заключения, затем скрепила их степлером, поставила свою подпись и отложила их в сторону.       - Я просто думаю, что доктору сейчас не намного легче, чем тебе.., - предположил оперативник осторожно, видя как от его слов Ирина замирает над очередным бланком. - Вы оба прячетесь за работу, чтобы ничего не чувствовать.       - Я всё же подумаю над тем, не стоит ли мне ограничить ваше взаимодействие с Андреем Ильичом... Все, кто с ним слишком много общается, потом страдают хроническим желанием лезть в чужие головы, - проговорила сквозь зубы Шумская и строго посмотрела на Корешкова.       Дома Ирина оказалась лишь после десяти вечера. На заднем сиденье служебной машины, прикреплённой на время к ней, следователь почти засыпала, но, когда попала в собственное жилище, всю дремоту мгновенно сдуло.       Дверь закрылась с тихим щелчком, и Шумскую оглушила тишина. Не та, спокойная тишина уюта, а гробовая, звенящая пустота. Воздух в квартире был спёртым, пахло пылью и одиночеством. Ира прислонилась к двери, не в силах сделать шаг. Её взгляд скользнул по знакомой прихожей, где каждый предмет кричал об отсутствии хозяйки.       Первая мысль была детской: «Я дома». Но её сразу же накрыла вторая, горькая: «Я одна». В пансионате Ира всегда чувствовала присутствие Высокова, слышала звук его шагов, ощущала его дыхание. В доме Андрея, куда её заперли на предыдущие двое суток, давила тяжёлая, взрывная напряжённость. Здесь же была только пустота.       Ирина сделала несколько шагов по коридору, её шаги гулко отдавались в тишине. Зашла в гостиную - всё было на своих местах. Аккуратно, стерильно, ни намёка на то, что здесь месяц назад кипела жизнь. И от этой чистоты и порядка стало невыносимо тошно.       Почему-то не хотелось зажигать свет. Хотелось немного побыть в этой темноте и тиши, как-то вновь привыкнуть после долгого отсутствия. Как-то свыкнуться...       Шумская скинула туфли и сумку в угол и присела на диван в гостиной. Здесь она часто проводила своё время, здесь она порой засыпала за изучением документов, здесь они с Андреем время от времени пили вино, расслабленно и непринуждённо болтая...       … - Кофе с сахаром? - спросила из кухни Ирина.       - Нет, - зачем-то соврал Высоков, хотя сначала утвердительно кивнул головой, но она не могла этого видеть.       Он впервые попал к ней в дом и с интересом рассматривал фотографии на стене в гостиной. Кот разлёгся на том самом месте дивана, куда Ира приглашала сесть Андрея. Фауст явно охранял территорию.       - Говоришь, не одержим? А что еще есть в твоей жизни — работа, пациенты, университет... Что-то ещё?       - А что есть в твоей жизни, кроме этих воспоминаний? - вопросом на вопрос ответил Высоков, кивнув в сторону её фото с братом.       - Один-один, - грустно выдохнула Ира, чуть прикусив губу...       Да, так и получается, что кроме работы у неё в итоге ничего и не осталось, и Корешков, возомнивший себя великим психологом, был абсолютно прав — только работа приносила удовлетворение и радость. Те странные, хрупкие отношения, которые были между Ирой и Андреем до аварии, под шквалистым ветром последних событий снесло как карточный домик. Но ведь Высоков изначально ей ничего не обещал?..       … Воздух в гостиной Иры был тёплым и спокойным, пахло сладким, десертным вином и тёмным шоколадом. Андрей сидел в углу её дивана, слегка склонившись вперёд, с бокалом в руках. Он был здесь одновременно и гостем, и… кем-то большим. Границы были стёрты попавшим в кровь алкоголем и приглушённым светом торшера.       - Ты спрашивал, что есть в моей жизни кроме работы... В моей жизни есть семья, брат.       - А где он сейчас? - по-доброму укольнул Андрей, разливая по бокалам вино.       - Понятия не имею, - усмехнулась Ира.       - Ну, можно сказать, что есть, - в ответ засмеялся он.       - А у тебя? - вопрос напрашивался сам собой, но прозвучал почему-то резко и неожиданно для Высокова, будто выскочивший внезапно под колёса машины пешеход.       - Ты знаешь..., - вздохнул он неопределённо, не понимая, как лучше ответить. - Личные отношения... Ну, в общем, это не моё, - в итоге отрезал как-то грубо и поспешно...       Он ведь ещё в самом начале их знакомства дал понять, что не стоит его рассматривать в качестве потенциального партнёра. Раньше эта фраза вызывала лишь временное разочарование. Теперь же она стала ключом, который Ира с ужасом пыталась повернуть в замке, чтобы закрыть дверь под названием “Надежда”.       Шумской казалось, Высоков потом сто раз перечеркнул своё же убеждение, потому что их отношения шагнули далеко за границы служебных и просто дружеских. Но что, если он не лгал тогда? Что если он, действительно, так считал? Что если Андрей, как и сама Шумская, был убеждённым одиночкой, зарывшимся в работу с головой. И всё, что происходило между ними в пансионате… Это было не циничной игрой для него - это было искушением, срывом. Падением в ту самую пучину «личных отношений», которую он так боялся и отрицал.       Она вспомнила его поцелуй-исповедь, который случился буквально накануне в его доме.. В нём не было ни капли профессионализма. Только страх, но не перед Ириной, а перед тем, что доктор чувствует. Она вспомнила и ту ночь в пансионате, когда они почти переступили грань. Его руки дрожали, дыхание сбивалось. Он смотрел на неё не как исследователь на подопытного, а как голодный человек на недосягаемый плод — замутнёнными от желания глазами. «Я не уверен», - предостерегающе сказал он, остановив поцелуй, но она тогда его не услышала, потому что плавилась от прикосновений. Он остановился не потому что вспомнил о «роли», а потому что испугался силы того, что происходило.       Но если это было искушением, а не игрой… то что это меняет? Андрей всё равно выбрал ложь. Он наблюдал за Ириными муками, за её попытками быть «хорошей женой» и молчал. Он видел, как она влюбляется в фантом, в мужа, которым он притворялся, и не остановил это. Разве это не ещё хуже? Разве это не высшая форма эгоизма — позволить другому человеку полюбить твоё ложное «я», потому что тебе самому страшно признаться в своих настоящих чувствах?       Его фраза «личные отношения — это не моё» теперь звучала не как констатация, а как предупреждение. Как признание собственной эмоциональной несостоятельности. И он доказал это с лихвой, оказавшись неспособным на честные, прямые отношения даже тогда, когда они были жизненно необходимы. И теперь до Шумской стала доходить самая горькая ироничная правда. Возможно, главной ложью Высокова был не тот факт, что он её «муж». Его главной ложью было как раз то, что он притворялся способным на эти отношения. Он играл роль любящего, заботливого, ревностного супруга — всё то, чем он, по своим же словам, быть не мог и не хотел. Чтобы защитить её, ему пришлось надеть маску того, кем он не являлся и кем, возможно, боялся стать.       - Получается, что он... трус? - прошептала Ира в пустоту дома и по спине пробежал противный холодок.       Трус, который испугался своих же чувств к ней, которые появились ещё до аварии. Трус, который предпочёл спрятаться за грандиозную, сложную ложь «ради её безопасности», потому что признаться ей в правде — «я тебя хочу, я тебя боюсь, я не справляюсь» — было для него страшнее, чем разыграть весь этот многодневный спектакль.       Этот внезапный вывод был ужасен. Потому что на нечестного манипулятора можно злиться, его можно ненавидеть и вычеркнуть из жизни. А как ненавидеть труса, который сломал тебя, потому что сам был сломан? Как ненавидеть человека, чья единственная искренность проявилась в том самом поцелуе, полном отчаяния?       Ира сидела в темноте, и эта мысль впивалась в её сознание острее, чем всё остальное. Но было кое-что, что не поддавалось никакому объяснению. Что жгло её изнутри стыдом и болью.       Каким бы трусом Андрей ни был, сложно поверить в то, что его естественные мужские желания совершенно затмил страх. Можно окопаться в собственных комплексах, увязнуть в болоте противоречивых эмоций, можно бояться сделать первый шаг в реальной жизни, но отказаться от секса с женщиной, которая сама за тебя уже далеко шагнула и открыто предлагает себя..?       - Он меня не хочет. Я ему просто не интересна как женщина. Именно поэтому он ответил мне сразу, что не собирается строить со мной никаких личных отношений... Ну, конечно! - и эта новая правда накатила уже не просто дрожью по телу, а приступом тошноты к самой себе. - Он так искусно притворялся мужем, но не смог притвориться, что хочет меня. Значит, это было для него настолько противно, что даже ради легенды он не смог этого сделать. Он мог взять меня без риска, без последствий, без проблем. И он отказался.       А тот поцелуй?.. Тот поцелуй, который она считала до сих пор самым искренним и настоящим, он... Это была... жалость? Попытка задним числом дать ей то, чего она так ждала, из чувства вины? Словно бросить кость собаке, которую ты обидел?       Шумская даже не сразу заметила, что слёзы уже давно текут по её лицу. Она чувствовала себя униженной до самого основания. Ложь о браке ранила её как следователя. Отказ Андрея ранил её как женщину. Она могла бы принять его ложь, но как принять тот факт, что, имея карт-бланш, он не захотел им воспользоваться? Что её тело, принесённое ему на блюдечке с голубой каёмочкой, оказалось ему не нужно?       - Твою мать, что со мной не так, что даже лже-муж не захотел меня?! - крикнула она, кидая диванную подушку куда-то в глубину темноты.       Послышался звон стекла. Ваза, стоявшая на тумбе, разлетелась на мелкие кусочки, а Ире казалось, что это не ваза, а это она сама сейчас разбилась о стену тотального непонимания, как собрать себя заново и продолжить жить эту проклятую жизнь, в которой не осталось уже ничего — ни веры, ни надежды, ни любви. Даже к себе самой.       Борясь с приступами накатывающей истерики, Ира поднялась и включила свет в гостиной. Пока она добиралась до выключателя, успела несколько раз наступить на осколки, но физическая боль сейчас находилась за границей её чувств. Найдя в кладовке совок и веник, она начала подметать стекло, оставляя на полу следы крови. И, когда почти всё было убрано, Ирина наконец-то почувствовала, как в пятку впился последний и, казалось, самый острый осколок. Она вскрикнула и опустилась на пол. Тело незамедлительно отреагировало на столь резкое движение, мстя болью в рёбрах. Можно было бы поверить в то, что она давно умерла и попала в персональный ад, если бы не эта физическая боль…       - Какого хрена я сейчас вообще думаю о нём? - сдерживая рыдания, произнесла Шумская. - Какого хрена надо копаться в ваших несуществующих отношениях, Ира?! У тебя есть любимая работа, любимый брат, любимый кот, в конце концов... А этот чёртов психолог пусть и дальше прячет голову в песок, обкладывая себя страхами и комплексами...       Она сильно ударила себя по щеке, чтобы привести в чувства. Банальный, но действенный приём. Завтра надо съездить к Мише, побыть с ним, научиться пользоваться доставкой продуктов, приготовить вкусный ужин... Забрать Фауста и жить дальше.       Шумская, чуть прихрамывая дошла до брошенной сумочки и выудила оттуда телефон. Семь гудков... Ровно семь. Зачем она их считает?!       - Привет, Миш, - выдохнула она в трубку.       - Ирка! - обрадовался тот. - Как всё прошло?       - Всё по плану. Преступник пойман, и теперь я снова могу спокойно ходить по улицам и жить в собственном доме, - она сказала это достаточно дежурно и спокойно, но внезапная волна поднялась где-то из глубины: Ирина вдруг поняла, что сообщает брату то, что до сих пор сама не успела осознать. От этого к горлу опять подкатил отвратительный ком.       - Я тебя поздравляю! - искренне отозвался Михаил. - Только что-то не слышу радости в голосе…       - Миш.., - сглатывая слёзы и стараясь не дышать в трубку, произнесла она, - Миш, я приеду к тебе завтра? Хочу провести день вместе.       - Конечно, о чём ты спрашиваешь? Я всегда рад тебя видеть! - Шумский прислушивался к тону голоса и настроению сестры. - Ир... Ты плачешь?       - Я?... Нет, нет, что ты! - она смахнула с с лица слёзы, будто брат мог её видеть. - Просто устала.       На том конце провода послышалось недоверчивое хмыканье.       - Хочешь, я приеду? Или ты приезжай ко мне? Фауст будет счастлив.       - Не сегодня... Завтра я буду у тебя как штык, - пообещала Ирина. - А сейчас пойду спать.       - Только не вздумай реветь, слышишь?! - настойчиво продолжал Миша. - Ты у меня самая умная, самая красивая, самая любимая!       - Спасибо! Я тоже тебя очень люблю, - отозвалась сестра, борясь с вновь подступающей истерикой и стараясь как можно быстрее попрощаться. - Спокойной ночи!       Она не дождалась ответного пожелания и скинула вызов. Слёзы уже душили её, не давая притворяться.       Что случилось с сильной, всегда уверенной в себе майором Шумской? Что произошло со старшим следователем СК, который сегодня хладнокровно разделась перед собственным убийцей, как будто делала это регулярно? А просто любовь. Просто, кажется, человек, которого она, действительно, полюбила, не только наплевал на все её чувства, а, судя по тому, что до сих пор не появился в поле её зрения, даже не подозревает об этом...