Часть 59

      Машина остановилась в ста метрах от дома Шумской. Андрей выключил фары и просто сидел, сжимая руль. В руке на пассажирском сиденье лежал Ирин пиджак — жалкий предлог, чтобы увидеться. Высоков смотрел на тёмные окна её дома. Полная тьма. Она там. Одна. В тишине, которую он для неё создал.       Вдруг появился едва заметный свет в гостиной. Очевидно, она зажгла торшер, тот самый свидетель их ночных разговоров. Доктор вглядывался в окна дома, чтобы приметить силуэт Шумской, хотя бы едва промелькнувшую тень... Но свет горел ровно, не желая дать Андрею и намёка на то, что происходит внутри.       Вспыхнул свет на кухне. Погас. Вспыхнул в гостиной. Погас. Тусклый свет в спальне. И снова тьма. Андрей сидел, затаив дыхание, и наблюдал за этим безумным световым представлением. Это не было похоже на то, что кто-то просто ходит по комнатам. Это был непонятный сигнал азбуки Морзе. Возможно, сигнал бедствия, посылаемый в ночь.       - С ней что-то не так. Она не в себе. Она в истерике. Или того хуже.., - озвучил он свои мысли вслух. И его рука потянулась, чтобы открыть дверь автомобиля и бежать к Шумской. - Стой! - тормознул он себя сам. - Ты кто такой, чтобы врываться? Ты — источник её боли. Твоё появление сейчас — это не помощь, это вторжение. Это напоминание обо всём худшем, - он сжал руль снова, пригвоздив себя к сиденью.       – Она не может усидеть на месте. Её гложет адреналин, ярость, боль. Она мечется по квартире, пытаясь найти точку опоры, и включает свет, как будто он может прогнать тьму внутри. Она ищет. Себя? Следы прошлой жизни? Следы... меня? Нет, не меня. Того, кем она была до меня...       Она пытается зажечь свет в тех комнатах, где мы были... где я был. И тут же гасит его. Потому что мой призрак там, в этих воспоминаниях, для неё невыносим... Или она останавливается в каждой комнате и... вспоминает. Вспоминает совместный вечер на кухне, наши разговоры в гостиной. Вспоминает, как я стоял в дверях её спальни. И каждый включённый свет — это попытка увидеть эти воспоминания в новом, чудовищном свете правды. А выключенный — это невыносимость этой боли.       Высоков понял, что наблюдает не за истерикой. Он наблюдает за процессом уничтожения иллюзий. Ира в одиночку, комната за комнатой, перезаписывает их общую историю, выжигая калёным железом всё, что было привнесено ложью. И он, Андрей, не может быть там. Он не имеет права быть там. Его роль в этом процессе — сидеть в темноте и наблюдать со стороны, как она сжигает мосты к нему, и принимать это как заслуженное наказание.       Свет погас окончательно. Квартира снова погрузилась в тёмную, безмолвную пустоту. Андрей медленно опустил голову на руль. Глухой стук лба прозвучал оглушительно громко в тишине салона.       – Уехать — значит бросить. Снова. Сначала я бросил её во лжи, теперь брошу в боли. Я не имею на это права. Но прийти — значит ворваться, навязать своё присутствие, заставить её снова надеть маску силы или вынести очередную сцену. Остаться... остаться здесь, иметь возможность моментально прийти на помощь, если она всё же потребуется. Это единственное, что я могу ей дать сейчас. Моё присутствие должно быть невидимым, ненужным, но доступным.       Он понимал, что это новая форма лжи - притворство, что его нет. Но это была единственная ложь, которая сейчас была самой правдивой. Он будет охранять её одиночество, сидеть в темноте и знать, что он причина той тьмы, что царит в её доме. Но это наказание было слаще, чем любое прощение, потому что оно означало, что он не сбежал.       Внезапно тишину автомобильного салона разорвал звонок мобильного телефона. Андрей увидел имя Михаила на экране, и сердце сделало кульбит, ушло куда-то в пятки. Он поднимает трубку, уже зная, что сейчас услышит что-то плохое.       - Что с Ирой? — срывается у него без приветствий.       - Вообще-то я у тебя это хотел спросить, — голос Миши жёсткий, без обычной нейтральности. - Она только что звонила. Говорит, что «всё хорошо» и спрашивает про кота. А сама.., - он делает паузу, - сама дышать ровно не может, голос трясётся, в конце разговора расплакалась и бросила трубку. Что у вас там произошло?       Андрей закрывает глаза. Он не слышит упрёков. Он слышит точный, клинический диагноз: её голос, дрожащий от попытки казаться сильной, её слёзы, которые она пытается подавить, её отчаянные усилия говорить о пустяках — классический признак острого стресса, когда мозг цепляется за что-то бытовое, чтобы не сойти с ума.       И главное — её звонок брату. Не ему, Андрею. Не подруге, которых, возможно, у неё и вовсе не было. Брату. Самому близкому и незаинтересованному человеку, который не будет копать, а просто побеспокоится.       Для Андрея это был не просто звонок. Это был код. Она не позвонила ему, потому что не могла. Но, возможно, Ира рассчитывала на то, что Михаил позвонит Высокову. Она доверила брату свою боль, чтобы тот, как курьер, передал её адресату. Она не сказала прямо: «Позови Андрея». Она это сообщила своим состоянием, своим голосом, своими сдавленными рыданиями. И брат, как прямой, честный человек, всё передал дословно.       Доктор понимает, что Ира не зовёт его как спасителя. Она выбрала его как единственного человека, который поймёт цену этой фразы «всё хорошо». Который знает, что за ней стоит.       - Я рядом с её домом. Я уже здесь, — Андрей глушит двигатель. - Я уже здесь, — повторяет он, и это звучит как клятва.       Он бросает трубку, хватает с пассажирского сидения Ирин пиджак, который теперь из жалкого предлога превратился в символ миссии, и выходит из машины.       Высоков идёт к её дому уже не с тревогой и страхом, а с ясностью: он — единственный, кто знает, какого цвета дно, на которое она сейчас смотрит. И его место — там, рядом с ней, в этой бездне. Возможно, у него не получится вытащить её, но он будет рядом и не даст ей окончательно утонуть.