Инструкция по выживанию с психопатами, как не сойти с ума? (Не читайте)

      Я никогда не видела столь расслабленную версию Рика, потягивающего чёрный чай, что и неудивительно, ведь этот мужчина передо мной не был моим дядей. Его тело всё ещё было в аренде у тысячелетнего психопата, который, как самый плохой съёмщик, не только не платил за временное проживание, но и портил обои, ломал люстры и не выключил однажды газ, спалив всю квартиру. И хуже всего было то, что он чувствовал себя здесь слишком комфортно. Хотя не имеет на это никакого права.       Напряжённость была физически ощутима в воздухе. Гнетущая тишина, четыре застывших молчаливых фигуры: я и Оук, сидящие, прижавшись друг к другу на диване, как только что вылупившиеся птенцы; Кэтрин, молча уставившаяся в одну точку, словно выжидая момент; и гвоздь программы — Клаус, в одной руке держащий мою любимую кружку, а в другой — потрёпанную книгу, подаренную тётей Иззи.       Казалось, если кто-то лишний раз вдохнёт — всё это вязкое равновесие треснет, как стекло.       — …Некоторые утверждают, что их голос способен усыпить бурю в душе, другие же клянутся, что слышали в нём шёпот чужих мыслей. Были и те, кто видел невозможное: отражения того, чего никогда не существовало. — вкрадчиво читал он, прерываясь, чтобы сделать глоток чая. — Считается также, что море иногда отвечает своим детям. В такие моменты вода становится внимательной, словно слушает, и медленно подчиняется.       Он переворачивает страницу, проводя пальцем по строчкам, почти бережно.       — Сирены не просто поют. Они слышат. Чувствуют колебания правды, как приливы. И если человек лжёт… вода в них отзывается иначе.       Тут мужчина поднимает взгляд на нас с братом и улыбается так, что мне хочется забить гвозди в собственные глазные яблоки, лишь бы не быть под прицелом этой улыбки.       — Они редко ошибаются в правде. Ложь звучит для них иначе. И, что куда опаснее, они не всегда могут её игнорировать.       Клаус подытоживает и, наконец, спустя полчаса чтения книги о сиренах и прочих прелестях морских глубин, останавливается и молчит дольше тридцати секунд. Тишина затягивается — дольше, чем нужно. И от этого я резко трезвею.       За это время я успеваю немного прикорнуть носом и пропускаю половину услышанного. Интересно слушать про новых сверхъестественных существ — особенно когда речь идёт о красавицах с голосом, от которого сходят с ума. Но это не отменяет того факта, что его голос убаюкивает, какую бы бабушку он из себя не строил.       Что было странно, в какой-то момент мне показалось, будто я действительно слышу… что-то под его словами. Как будто за ними есть ещё один слой, который мне необходимо исследовать.       — У тебя восхитительные способности, Корделия. Такой талант грех упустить. — вновь гремит его голос, прямиком обращаясь ко мне. Он произносит это так уверенно, будто уже решил за меня, что именно я должна с этим талантом делать.       Мои брови взлетают стремительно вверх, выгибаясь домиком. Чёрт! Я знала, что явно упустила что-то безумно важное. И, судя по его тону, это «что-то» теперь станет моей проблемой.       — Бедный. — раздается сбоку от меня голос Оука, который, в отличие от меня, слушал весь этот бред из-за бессонницы и чувства страха перед двумя незнакомцами в нашей квартире. — Уже крыша поехала. Ну неудивительно, попробуйте прожить с таким интеллектом тысячу лет.       Он даже не смотрит на Клауса, уткнувшись лицом в ладони, но в его голосе звучит издёвка.        — Моя крыша на месте, благодарю. — лениво отвечает Клаус, закатывая глаза. Он явно подобные реплики слышит чаще, чем приветствия.       — Я сомневаюсь. — огрызается брат, наконец поворачиваясь к нему. — Когда ты решил, что лекция про русалок — это новый способ пыток? Или это у тебя хобби такое, доводить людей до истерики?       — Я вообще-то пытаюсь помочь. — Первородный качает головой, будто мы не понимаем всей очевидности ситуации, и это его искренне утомляет.       — С чем? — спрашиваю я, прежде чем Оук успевает продолжить. — Потому что пока это больше похоже на сказку перед сном. Причём, признаюсь, не самую удачную.       Клаус смотрит на меня внимательнее, чем раньше. Не скользя взглядом — а изучая.       — Ты уникальная девушка, Кори, как и твой брат. Вы редкость. Исключение из правил. — он делает короткую паузу, словно подбирая слова. — А такие вещи… либо уничтожают, либо направляют. Я предпочитаю второе.       — Ты имеешь в виду «присваивают». — вставляет Оук, даже не скрывая презрения.       — Я имею в виду то, что сказал. — Клаус чуть склоняет голову. — Я хочу быть вашим другом.       На секунду повисает тишина. Та самая, в которой хочется либо рассмеяться, либо швырнуть в человека что-нибудь тяжёлое, желательно светильник из свинца.       Я усмехаюсь, скрещивая руки на груди.       — Ты никогда не сможешь быть даже хорошим знакомым. Ты пытаешься убить нашу подругу, угрожаешь друзьям, используешь тело нашего дяди и держишь нас здесь против воли.       Я делаю паузу, чуть наклоняя голову, позволяя словам осесть.       — И после этого ты решил зайти с «дружбы»? Серьёзно? — его взгляд не дрогнул. — Ты туповат или просто притворяешься?       Брат тихо хмыкает, но в этом звуке нет веселья — только усталость и злость, накопленная за последние дни.       Клаус смотрит на нас обоих, и на секунду его выражение становится       жёстче. Почти незаметно — но достаточно, чтобы я это уловила.       — Ты когда-нибудь поблагодаришь меня.       — За что? — резко бросает Оук. — За то, что вломился в нашу жизнь и решил, что имеешь право в ней распоряжаться? Или за эти… лекции?       — За то, что я вижу то, чего вы сами о себе не понимаете. — спокойно отвечает Клаус.       — Нам не нужен кто-то вроде тебя, чтобы «понимать» себя. — парирует он, подаваясь вперёд. — Нам достаточно того, чтобы ты собрал свой маленький чемодан с собачкой и отправился в диспансер — лечится.         — Осторожнее. — предупреждает Клаус, показывая шипы.          — Ты читаешь нам сказки про сирен, потому что думаешь, что она одна из них? — Оук кивает в мою сторону, не останавливаясь. — Или потому что тебе просто нравится звук собственного голоса?       Клаус не спешит отвечать. Его пальцы медленно скользят по обложке, словно он обдумывает, стоит ли продолжать. А потом он всё же закрывает книгу. Щелчок получается слишком громким для такой тишины.       — Ты так реагируешь не потому, что не веришь мне. — произносит он уже тише. — А потому, что боишься, что я прав.       — О, нет. — Оук усмехается, но выходит это криво. — Я боюсь только одного, что однажды проснусь и окажется, что всё это не сон, а моя жизнь.       — К сожалению. — негромко вставляю я. — это уже произошло.       Клаус снова берёт книгу, словно разговор ему быстро наскучил. Но страницы он не переворачивает — просто держит её в руках, как предлог не продолжать.       — Не начинай снова читать, иначе я утоплю тебя в этой кружке. — стонет Оук. — Клянусь, я найду способ.       Клаус тихо выдыхает, почти устало.       — Тогда вам стоит отдохнуть. — произносит он спустя мгновение. — Усталость делает вас… раздражительными.       — Ты уверен, что это отсутствие сна, а не ты? — бросаю я       Он чуть улыбается мне. И эта улыбка уже не та — не показная, не издевательская. В ней есть что-то настойчивое, почти терпеливое.       — Спокойной ночи. — вполне естественно бросает он, будто мы давняя супружеская пара.       Оук игнорирует его слова, как и я, и мы по наитию движемся в мою комнату.       Я уже почти прикрываю дверт, пальцы ложатся на холодную ручку, но что-то внутри всё же заставляет остановиться. А именно страх за свой слух и спокойный сон.       — И, Клаус. — добавляю я, сжимая пальцы чуть сильнее, чем нужно. — если ты снова начнёшь читать вслух, я сожгу эту книгу со всеми запасами виски, ясно?!       Он смотрит чуть внимательнее, чем раньше, будто примеряет мои слова на правду, а потом уголок его губ всё же дёргается.       — Я бы посмотрел на это.       И, конечно, он не верит. Даже не пытается.       — Не сомневаюсь. — отвечаю я, уже без желания продолжать.       Дверь закрывается за мной чуть громче, отрезая нас от него хотя бы на время.       Комната встречает полумраком и тишиной, которая сначала кажется чужой, непривычной, почти звенящей после его голоса. Здесь легче дышится — потому что безопасно, потому что знакомо.       О падает на кровать первым, не раздеваясь, утыкается лицом в подушку, будто пытается спрятаться от всего сразу — сон к нему не придёт, зато тишина составит ему отличную компанию в отличии от вампира-психопата. Он становится с каждым днём раздражительнее, потому что его «видения» становятся всё ярче и мучительнее, а лекарство в четырёх стенах нам не отыскать.        — Он меня доведёт. — глухо говорит он, не поднимая головы.       — В очередь, братишка. — я кидаю свою тушу рядом с ним.        Мы замолкаем, и это молчание уже не такое тяжёлое, как в той комнате, но всё равно не до конца спокойное. Где-то за стеной скрипит пол — едва слышно, но достаточно, чтобы напомнить: он всё ещё там. И, как бы мы ни закрывали дверь, расстояние между нами остаётся слишком маленьким.       Я забираюсь под одеяло, подтягивая его к подбородку, будто это может дать хоть какую-то иллюзию защиты.       — Ты же ему не веришь, да? — вдруг спрашивает Оук, не двигаясь.       Я смотрю в потолок, будто темнота может подсказать мне правду. Оук верит. Я знаю, он верит разумом, но отрицает сердцем. Ведь если он это произнесёт вслух, всё окажется правдой, которая цепями обернутся вокруг наших рук. Не будет пути в нормальную жизнь, после того, как мы признаем, что связаны не только родственно со сверхъестественным, но и сами являемся пешками в этой системе.       — Верю. — отвечаю я после короткой паузы. — Я не знаю, точно ли я сирена, но я..что-то. О, мы бы не выбежали из класса химии, если бы не то голубое свечение. Оно сформировалось у меня внутри, когда я поняла, что могу потерять тебя..       Слова выходят ровно, но внутри всё не так просто. Я призналась. Я знаю, что-то происходит, но..нужна ли мне эта правда?       — Нам не нужна эта правда. — голос брата надрывается, когда он озвучивает ответ на мои мысли.        Я киваю, хоть в темноте этого и не будет видно.

***

      Кэтрин Пирс была особенно искусна в наблюдении. Попробуйте прожить пятьсот лет в бегах без должной внимательности — и на следующий же день после предательства, даже если это была операция по спасению жизни, вы окажетесь подвешены к потолку обветшалого дома. Так вампирша и выработала привычку цепляться за мелочи, за едва уловимые детали, которые раз за разом помогали ей ускользать из-под носа самой смерти. И, что важнее, — замечать то, что другие упускают.       Не нужно быть лауреатом какой-либо премии, чтобы заметить особую заинтересованность Клауса в девушке в идиотской розовой пижаме. Что бы Корделия ни делала, где бы ни стояла и во что бы ни была одета, зоркий взгляд Первородного неизменно цеплялся за неё. Это происходило почти незаметно — слишком быстро, чтобы бросаться в глаза, и слишком часто, чтобы быть случайностью. И, что особенно занятно, кроме Кэтрин никто не замечал, насколько долго и тщательно он её изучает, словно выискивая ответы в тонких чертах лица, которых там, по идее, быть не должно.       Она красива — это очевидно. Олений взгляд, персиковые губы, тёмные волосы, которые часто заслоняют её истинные эмоции. Но красота — не единственное, что притягивает этот взгляд. Есть что-то в сущности Корделии Зальцман, что цепляет… глубже, чем внешность, глубже, чем простое любопытство. Что-то, что заставляет задержаться дольше, чем нужно. И, судя по всему, не только его.       Книга с надписью «Сирена. Наследница морских глубин» недвусмысленно намекает на то, что девушка не просто человек. Она каким-то образом связана с морем — и это почти иронично, если учитывать её неловкие попытки взаимодействовать даже с водой из-под крана.       Она сирена? Русалка? Лохнесское чудовище? Ох, она желала бы.       И всё же в её сущности скрывается нечто куда более сложное. Загадка, которую Кэтрин уже мысленно примеряет на себя, как очередной ключ к свободе. И чем быстрее она доберётся до истины, тем раньше сможет выкупить себе билет из этого затянувшегося спектакля.       — Почему ты так заинтересован в ней? — старается невозмутимо спросить она, явно строя ситуацию «Я заложник ситуации и любопытная сука, не узнаю, не успокоюсь».       Но Клаус молчит.       Он игнорирует её уже второй день подряд — с поразительным постоянством. Пока Кори и Оук находятся в поле его зрения, Кэтрин не больше чем интерьер квартиры. И только стоит ей сделать лишнее движение или попытаться привлечь внимание, как его взгляд мгновенно становится резким. Предупреждающим.       Поняв, что ничего, кроме тишины, она не добьётся, Кэтрин решает оставить всё как есть. Пока что. Терпение — её лучшая инвестиция.       Как только Первородный выйдет отравлять жизнь другим людям, а два Зальцмана будут видеть десятый сон, она досконально изучит эту чёртову книгу. Страницу за страницей, пока не найдёт то, что ему так отчаянно нужно.       Клаус отчётливо услышал вопрос Петровой, но ответа — ни правдивого, ни язвительного — не нашёл. Язык будто отяжелел, и даже простые слова застревали где-то на полпути, не желая оформляться в нечто связное.       Образ Корделии вновь и вновь вспыхивал перед глазами. Особенно тот, первый, который он увидел и, к собственному раздражению, запомнил слишком чётко. Изабель Флемминг излишне много думала о своих племянниках, и даже мельком проходя по её сознанию, он цеплялся за этот образ. С идеально уложенными волосами и с мечтательной улыбкой. В воспоминаниях Изабель она была девушкой с великими мечтами и с таким большим сердцем, что в нём нашлось бы место даже для такого как он. Это давало ему надежду, присущую только старому Никлаусу. Человеческому.       « — Я думаю, никто не рождается плохим. Просто не всем хватает любви, чтобы остаться хорошими. »       Хватило одной её фразы, чтобы у Майклсона случился самый настоящий любовный экзистенциальный кризис. Иронично, учитывая, что он даже не знал эту девушку. Сердце заколотилось так резко и не к месту, что это скорее раздражало, чем умиляло. Просто смотреть на неё — пусть даже в чужих воспоминаниях — оказалось достаточно, чтобы выбить его из равновесия. И, что хуже всего, он это заметил. Смутился, как подросток. Глупо, нелепо и абсолютно не к лицу тому, кто пережил не одну сотню лет.       А теперь она его будет ненавидеть. По крайней мере, ненависти её младшего брата хватит на двоих — с запасом.       Да… с этим определённо нужно что-то делать.

***

      — Лучше молчи, Кэтрин, если не хочешь, чтобы я выплеснула этот кипяток тебе в лицо. — предупреждаю я, как только замечаю вампиршу перед собой.       Она стоит слишком довольная для человека… или не человека…который с каждой секундой ближе к земле. К смерти, я имею ввиду, которую Клаус кажется отложит до лучших времён, учитывая его полное отсутствие в квартире. А я то думаю, чего дышится легче, да спится слаще. Но всё же его аура свободно витает в воздухе, отчего выспаться сложнее.       — Можешь не напрягаться, всё равно тебя никто не любит с утра. — лениво тянет Оук, не отрываясь от стола.       Мы как две пьяные подруги после клуба — чутка с похмельем и дырой в кошельке. А это всего лишь эффект Мистик-Фоллс, где даже чашку чая не выпьешь без ненужных свидетелей. Пирс, быстро поняв, что с утра мы её общества не жалуем, удаляется с закатанными глазами.       Ну и слава богу, нехуй нас травить.       Оук сонно растягивается на обеденном столе. И я даже не огрызаюсь — сама еле держусь на ногах. Тот то ли кряхтит, то ли сопит, не разобрать, пока он буквально сливается с деревянной поверхностью. Тем не менее я подхожу ближе к брату и кладу руку на его хрупкое плечо.       — Понимаю, О, понимаю…       А что именно я понимаю — до конца сама не разберу.       Ленивое утреннее потягивание чая прерывает дверной звонок. Резкий, неприятный, будто кто-то специально нажимает бьёт кувалдой. Клянусь, он звучит похуже аварийной сигнализации и почти в девяносто девяти процентах случаев предвещает надвигающуюся беду — не мелкую, не бытовую, а такую, после которой потом долго сидишь и думаешь, где именно всё пошло не так.       Я на секунду замираю с кружкой в руках, чувствуя, как раздражение поднимается градусом выше. Почему то нормальные люди по утрам получают крепкий напиток и тишину, а мы — неожиданных гостей и новые проблемы?       Приходится собраться с духом, поставить кружку обратно и всё-таки пойти к двери. С этими Первородными, ведьмами, вампирами и прочими радостями жизни я уже стала дёрганной — не в смысле «ой, показалось», а в смысле «если сейчас за дверью снова кто-то из них, я либо закричу, либо сразу начну бить».       По ту сторону двери всего-то стоит высокий парень приятной наружности: алая рубашка, чёрный пиджак, слегка кудрявые волосы и лёгкая щетина. Больше похож на греческого бога, чем на курьера — хотя в этом городе уже ничему не удивляешься.       Я спускаю глаза ниже уровня его лица, хотя не очень хочется отводить взгляд от кристально-голубых глаз, уж слишком они… отвлекают. И меня встречает огромная охапка белых лилий, больше всех, которые присылали раньше. Они буквально нависают надо мной, перекрывая половину обзора, и этот запах — сладкий, тяжёлый, въедающийся — бьёт в нос.        Вновь маленький конвертик с единственной надписью «Сюрприз» и размашистым почерком «Ник». Отличие лишь в сердечке, которого раньше не было — крошечная деталь, но от неё почему-то становится только хуже, будто у это безумие переходит на романтическую линию.       Хах, походу начали доплачивать.       Я обречённо вздыхаю и сую записку обратно, даже не пытаясь перечитать, потому что знаю: она выбесит меня ещё сильнее, а мой лимит на раздражение на сегодня и так превышен с самого утра.       — Слушай, парень. — совсем по-отцовски начинаю я.. — Передай тому, кто вас грабит, и зря, кстати, чтобы он шёл в тартарары со своими белыми лилиями. Он психически нездоровый человек, который опасен для общества, а вы — его соучастники в преступлении против меня и моей частной жизни.       Я делаю короткую паузу, больше для себя, чем для него.       — Если ещё раз вы привезёте по этому адресу что-то, отдалённо напоминающее цветы, даже если это кусок салата, то следующий курьер отсюда уедет только ногами вперёд на больничной койке и не сможет ходить всю оставшуюся жизнь, ясно?!       И, честно говоря, в этот момент я почти готова выполнить обещание, просто чтобы доказать, что это не фигура речи.       Мой голос срывается на яростный крик, после чего я громко захлопываю дверь, вкладывая в этот жест всё накопившееся за последние дни раздражение, усталость и желание хоть на секунду остаться без чужих вмешательств.       Как так можно было испортить мою любовь к лилиям… Серьёзно. Меня уже выворачивает от одного их вида, от этого белого цвета, от этого запаха, от самой мысли, что кто-то решил, будто это романтично.       Может, стоило меньше разглагольствовать об их красоте или никогда не молиться перед сном о том, чтобы получать от любимого каждый день букеты — желания, как оказалось, исполняются, но с таким перекосом, что лучше бы вообще молчала.       Через две секунды кто-то три раза стучит в дверь. Чётко, спокойно. И так как я, к сожалению, не успела сделать и шагу назад, иду открывать, уже заранее готовая либо кричать, либо хлопнуть дверью ещё раз, на всякий случай.       А там всё ещё стоит этот несчастный курьер. Всё так же спокойно, всё так же на месте, будто у него иммунитет к агрессии или просто отсутствует инстинкт самосохранения.       — Ты чего-то не понял, ха? — спрашиваю я, опираясь на дверной косяк. — Займись чем-то полезным, чувак! Найди себе нормальную работу, начни жизнь с чистого листа, я не знаю.       — Ты назвала меня только что «чуваком»? — вдруг задаёт странный вопрос он.       Голос бархатный, с британским акцентом и лёгким флёром недоумения, но без капли обиды, будто его больше зацепило само слово, чем всё, что я сказала до этого. Звучит красиво и до боли знакомо… Не его ли я слышала в прошлый раз? И почему меня это сейчас начинает напрягать?       — А как мне тебя называть? Мистер курьер? Мистер доставщик? Неудачник, не понимающий слов с первого раза? — перебираю я, уже почти на автомате, даже не замечая, как перехожу грань. Эта сверхъестественная жизнь меня изматывает, и, кажется, все случайные люди попадают под раздачу.       — Простого «Ник» было бы достаточно. — парирует он и дьявольски усмехается.       — Кто? — недоумённо гляжу я на него, ощущая, как мозг на секунду зависает. Даже чувствую, как брови снова складываются домиком, и вся система внутри пытается срочно найти связь, которой пока нет.       Ник? Что за имя такое? Ещё бы я знала, как звать этого курь…       Моё лицо вытягивается, как только до меня доходит, что он сказал. Не сразу — медленно, неприятно, как осознание того, что ты только что сделал что-то очень глупое и уже не откатишь назад. Одно имя — и вот он передо мной, ярый фетишист белых лилий, собственной персоной.       — Так ты мой тайный поклонник? — получается тупой вопрос, но, если честно, в этот момент мой мозг работает на минималках, и это максимум, на что он способен.       Может, если он слегка будет раскаиваться и сделает щедрое пожертвование в книжные фонды, я прощу его загадочность и даже дам номер. Как отказать этим щенячьим глазкам? А ещё он напоминает греческого бога. Я уже говорила это? Да, кажется, говорила. Но это важно.       — Очень большой поклонник. — отзывается он и протягивает букет, который без стеснения попадает ко мне в объятия. — Рад вновь встретиться с тобой, Корделия.       — Ага…       Рад? Вновь? Корделия?       Слишком много информации за слишком короткое время, и мой мозг просто отказывается это нормально обрабатывать, выбирая стратегию «стоим и моргаем».       — Ты пришёл, Клаус. Рада, что ты снова в своём теле, тебе так больше идёт. — сладко тянет Кэтрин, появляясь как по заказу, как будто всё это время ждала именно этого момента, чтобы сделать эффектный выход.       — Здравствуй, Катерина. — отвечает Ник…       И, о боже.       — Ты Клаус?! — в унисон кричим мы с братом, который проснулся будто из ниоткуда, как будто у него встроенный радар на катастрофы.       — Привет.       Вот так просто говорит он. Мило, ненавязчиво, даже улыбается, как будто не стоит сейчас с букетом и не разрушает мою психику по кусочкам.       Мой взгляд вновь окидывает его, потом — охапку цветочков, потом я смотрю на вампиршу, как на врага народа.       «Ты не могла предупредить до того, как я мысленно вышла за него замуж?» — гласит мой взгляд, громко, отчётливо, с претензией. Пирс пожимает плечами, мол, сама сказала завались.       — Вау. — я толкаю букет в руки Первородного и отступаю назад, стараясь увеличить дистанцию хотя бы символически. — Это крипово.       Говорю я и со всех сил бегу в комнату, запирая её на замок, потому что если я останусь ещё хоть на секунду, я либо скажу что-то ещё хуже, либо просто сломаюсь от происходящего.       Со стороны выглядит странно.       Но ещё страннее были мои мысли, которые, к сожалению, никуда не делись.       Санта-Клаус был чертовски горяч, и было чертовски неправильно отрицать его красоту и думать о нём в душе, особенно учитывая всё, что я о нём знаю.       Мамочка, прости душу мою светлую, ибо я согрешила.

***

      Было странно наблюдать за новым жителем нашей квартиры. Говорят, дом — это вторая кожа, которую мы выбираем для своей души, чтобы укрыться от хаоса внешнего мира, чтобы чувствовать себя в безопасности. Тогда как наша кирпичная халупа — это не кожа, а какой-то плохо зашитый мешок, в который кто попало засовывает руки. Сплошной двор для насекомых вроде Первородных и просто вампиров, ведьмаков и прочей нечисти. И, что хуже всего, это уже не те насекомые, которых можно вытравить — это те, что прижились, обжились и напоминаю, не платят за аренду!!       Клаус был несвойственно расслаблен для человека, которого ненавидит как минимум четверть присутствующих.       Особенно Оук, который прожигает его взглядом так, будто реально надеется воспламенить. Я даже на секунду думаю: а вдруг получится? Было бы славно.       Уж не знаю, это он за мою душу так волнуется и бесится или ему вампир снился в кошмарах, которые теперь официально называются «видениями», но таких взглядов не получали даже братья Сальваторе. А это, между прочим, уровень. Они, конечно, ненавистны моему брату больше всех на этой планете… были. Думаю, теперь те могут спокойно выдохнуть — у них появился новый, очень сильный конкурент.       — Я слышал, что ты любишь сочинять сказки. — язвит Оук. Он продолжает испытывать Первородного, будто проверяет, где у того предел. — Байка двух существ: оборотни — дети луны, вампиры — рабы солнца. Как же гениально. Тебе это приснилось? Подскажи, что ты куришь для таких сочинений, а? Я тоже хочу такой уровень бреда.       Клаус сидит на барной стойке, как будто находится не в чужой квартире, а у себя дома, и с ленивым спокойствием ворует запасы Рика, который, к слову, бросил нас на произвол судьбы и сбежал в поместье друзей, как самый ответственный взрослый в мире. И, что самое раздражающее — он игнорирует Оука. Вообще. Как будто того не существует.       — О. — останавливаю его я, чуть наклоняясь к брату. — Этот придурок тебе ничего не ответит, побереги силы, родной.       И это правда.       Проблема только в том, что Оук сейчас в том состоянии, когда логика — это просто слово из словаря. У него буквально дымит крышка. Я почти вижу, как из ушей и носа поднимается пар, и если он сейчас зашипит, я даже не удивлюсь.       — Он меня раздражает, Кор. — зло шепчет он, сжимая челюсть так, что я слышу скрип зубов. — Скоро он сожжёт пол населения Мистик-Фоллс, останется только тот ларёк с цветами. Не могу смотреть, как он просто сидит и попивает виски, как будто это нормальный вторник.       — Он не заслуживает твоего внимания, ясно? — так же тихо отвечаю я и закидываю руку ему на плечо, пытаясь хоть немного его заземлить. — Игнорируй. Прямо как Кэтрин игнорирует здравый смысл последние… лет пятсот.       Мы продолжаем сидеть на диване и пялиться в разные стороны, делая вид, что нас это всё вообще не касается, хотя касается это нас больше всех.       Тут подходят ведьмы Клауса и, наклоняясь ближе, начинают что-то тихо шептать ему на ухо, будто боятся, что даже стены могут услышать лишнее. Вряд ли сообщают о смертельной болезни, которая проткнёт ему желудок или печень, потому что, судя по тому, как он расплывается в улыбке, новости явно хорошие.        Для него и не для нас.       Он переводит взгляд на темнокожую девушку, только что переступившую порог, и его выражение мгновенно меняется — становится почти… обаятельным. Я не знала её имени, но была хорошо знакома с тем самым брезгливым взглядом, которым она одарила меня в первую встречу.       В её глазах я была не более чем назойливая муха — из тех, кого не убивают сразу только потому, что лень тянуться рукой. В своих же глазах я выглядела на все сто и десять процентов, и этого было более чем достаточно.       Тёмно-синее платье сидело так, будто знало, ради чего сегодня вышло в свет, мягко ловило каждый луч и будто само подсвечивало меня изнутри. Туфли идеально попадали в тон, ободок держался на своём месте с достоинством, а моя кислая мина и вовсе завершала образ, придавая ему тот самый оттенок «не трогай — пожалеешь».       Если бы там тогда проходил конкурс красоты четвёртого этажа тридцать первой квартиры — я бы выиграла. Причём с отрывом и даже без жюри.       — Спасибо, Грета. — вот как её звали.. — ритуал состоится сегодня.       Чёрт.       Неужели уже полнолуние? Когда мы были на танцах, оставалось ещё добрых четыре дня, но, видимо, у нас произошла лёгкая дезориентация.       — Мне нужно навестить кое-кого… — Клаус встаёт, легко, будто всё уже решено, и хватает свой пиджак. — А вы пока посидите, посплетничайте. Катерина, как следует подготовься к смертному одру…       Он ухмыляется, явно наслаждаясь моментом.       — …Сегодня всё свершится, я стану свободным. — продолжает он, как будто делится хорошими новостями за ужином. — А потом мы можем сходить на ужин, любимая.       Теперь он смотрит на меня.       Я хмыкаю.       — Малыш Оук и Рик тоже могут пойти с нами, если не слишком задеты. Всё-таки знакомство с семьёй — важный этап любых отношений.       Вау. Стоп. Каких ещё таких отношений…       — Мечтай. — за меня отвечает Оук, даже не скрывая отвращения.       — Я о многом мечтаю. — спокойно парирует Клаус. — и твоя сестра — одна из этих мечт.       — Шёл бы ты по своим собачьим делам. — огрызается брат, уже подаваясь вперёд.       — Осторожнее с формулировками. — лениво тянет Клаус. — Я могу начать воспринимать их как приглашение к действию.       — А ты попробуй. — усмехается Оук. — Может, хоть тогда перестанешь строить из себя недосягаемого.       Я тяжело выдыхаю и закатываю глаза.       — Оба заткнулись. — вставляю я, переводя взгляд с одного на другого. — Один ведёт себя как маньяк, второй как его личный хейтер. Мне выбирать между вами или можно выйти из игры?       Клаус усмехается, поправляет пиджак и, будто ничего не произошло, направляется к выходу.

***

      Первородный возвращается в очень хорошем настроении, да ещё и не один — рядом с ним идёт Деймон. Честно, я не думала, что у кого-то вообще может хватить терпения находиться рядом с таким человеком, как старший Сальваторе, но, видимо, у Клауса свои стандарты выживания.       Они тихо переговариваются, больше напоминая спорящих девятиклассниц, которые не поделили пару на балл, чем древних существ с тысячелетней историей.       Мы с Оуком и Кэтрин выстраиваемся, как матрёшки на иголках: я с братом на диване, как сидели с утра, так и остались, каждый в своих мыслях, Кэтрин — на своём уже почти тронном стуле. И просто смотрим.       Деймон яростно пытается убедить Клауса перенести ритуал, но тот стоит на своём. И даже угрозы об исчезновении его «ингредиентов» его не пугают — наоборот, будто только подогревают интерес.       — Я слышал про тебя. — усмехается Клаус. — безумный, импульсивный вампир, влюблённый в девушку своего брата.       Деймон косится на нас, и, честно, я бы тоже косилась — мы выглядим единственные подозреваемые, которые вообще-то в центре всего этого безумия любят различить чай.        На всякий случай мы с Оуком синхронно показываем пальцем на Кэтрин.       — Она. — говорим мы без слов. Про любовный треугольник рассказывала она…       — Я знал, что один из вас захочет остановить меня. — продолжает Клаус. — но не знал, кто именно.       Он включает запись.       Экран загорается холодным светом, и на секунду в комнате становится как будто тише — даже воздух замирает, словно тоже хочет досмотреть до конца. Камера дёргается, угол неудобный, будто её установили наспех, но картинка достаточно чёткая, чтобы понять происходящее.       Тёмное помещение. Каменные стены, сырые, местами потемневшие от влаги, словно впитавшие в себя слишком много чужих криков. В центре — девушка.       Она стоит на коленях, руки вывернуты назад, тело напряжено до предела. Её дыхание рвётся наружу короткими, срывающимися толчками, а из горла вырывается хрип — не крик, не стон, а что-то между, что невозможно до конца назвать.       Она пытается сдержаться. Пытается удержаться в себе настоящую сущность.       Не получается.       Рёв вырывается уже без контроля — глухой, животный, чужой. Лицо искажается, челюсть напрягается, будто вот-вот треснет, и на мгновение кажется, что она сейчас просто разорвётся пополам между двумя состояниями.       Я чувствую, как у меня внутри что-то неприятно сжимается.       — Когда тысячу лет пытаешься разрушить проклятие. — спокойно продолжает Клаус, словно за кадром не происходит ничего из ряда вон выходящего. — кое-чему учишься. Первое правило — всегда иметь запасной вариант.       Он начинает перечислять почти с удовольствием, как будто читает список покупок:       — Запасного оборотня. Запасную ведьму. Запасного вампира.       Деймон напрягается — это видно даже без слов. Его плечи чуть поднимаются, взгляд становится острее, и в этой секунде он уже не выглядит расслабленным. Вообще.       — А теперь я пойду за двойником.       Он проходит мимо него — легко, почти лениво, будто это просто часть рутины.       — Лучше сиди в углу и не высовывайся. — внушает он Сальваторе.        — А вы двое не вмешивайтесь. Мне не хотелось бы вас ранить. Всё-таки будущая семья. Я свяжу тебя, если это означает остановить тебя. — произносит он, как факт, а не угрозу.       — Попробуй. — огрызаюсь я, недовольная его словами. Дважды я уже практиковала такое ха последние семь дней, достаточно. — Посмотрим, как долго ты будешь изображать заботливого психа, когда я начну кричать.       — Лучше всё-таки свяжу. — спокойно произносит он.       Дальше всё происходит так быстро, что мозг не успевает выбрать между «возмутиться» и «отступить».       Он просто двигается.       Не рывком — скорее как смазанное движение в пространстве, где человек уже не успевает уследить за началом действия. Вот он стоит передо мной, а вот уже за спиной. Вот воздух дрогнул, вот я уже прижата к стулу.       Руки фиксируются к спинке стульев обычной верёвкой. Узлы быстрые, точные, такие, что даже обидно: видно, что человек не импровизировал, а делал это уже тысячу раз между завтраком и убийствами.       Клаус отходит на шаг, оценивает результат с лёгким наклоном головы.       — Ты меня и вправду связал?! — ошарашенно выдыхаю я, резко дёргаясь ещё раз, уже сильнее, проверяя, не показалось ли.