Шансы, что вас украдет первородный вампир в теле вашего дяди, ничтожно малы, но никогда не равны нулю

      Шансы, что вас украдет первородный вампир в теле вашего дяди ничтожно малы, но никогда не равны нулю. Именно из-за данной закономерности я прямо сейчас сижу перед ЛжеАлариком в гостиной, старательно игнорируя его действия, ведь тот решил устроить передо мной стриптиз шоу. 

Девять часов тому назад.

      Я довольно громко поедаю шоколадное мороженое, несмотря на всё недовольство Сальваторе. Деймон последние пять минут смотрит на меня как на врага народа и в голове уже кажется прикидывает десять способов моего убийства, причём горя желанием содействовать все разы одновременно и болезненно. Думаю, ему не нравится, что у него на руках отсутствует банка сладости, а не то, что я бывает чавкаю, а Оук, спящий прижавшись к моему боку на одном из диванов пансионата, громко сопит. Или может, он просто уродился с такой физиономией и теперь бедняжке суждено жить с искривленной мордой.       Все нам с братом дали десять минут на сборы.       Всё ещё сонная и напуганная новым букетом лилий, у меня не было сил встать и начать жить этот день. Но новость о том, что Рик прибыл и перестал крушить нашу квартиру, а Санта-Клаус наконец проявил себя дали мне сил на пятиминутный душ и спуск со второго этажа. Хотя скорее это было шаркание ноги с полусонным Оуком на плече.       Приправ задом на первый по близости диван, приказным тоном я отправила Стефана на кухню, найти мне чего-нибудь перекусить, пока я на самом деле не откусила ему голову. Тот лишь улыбнувшись, конечно, он же Стефан мать его Сальваторе, принёс свежий салатик и банку мороженого, и я с благодарностью уплетала всё за обе щеки.       Иногда прерывалась на расспросы Рику. Тот выглядел бодро и хорошо, будто и не выпил всё спиртное на кухне, и сегодня странно прилипчив к нам с Оуком. Долго тупил на меня взглядом, пока я его отчитывала, ведь нельзя уже в двенадцать ночи сообщать, что вход в собственный дом запрещён или придётся платить здоровьем, как физическим, так и ментальным. Тот долго поглядев на меня, а потом странно улыбнувшись, лишь попросил у меня прощения с неестественным тоном и ехидным взглядом. А позже спросил о спящем Оуке, хоть и хорошо осведомлен о его бессоннице.        Да, с ним определенно что-то было не так.       — Он загипнотизировал Дану!! — пересказывала утренние события Елена. — Она подошла сказать, что Клаус просит меня сохранить ему танец сегодня вечером. Что мы собираемся делать?       — Всё просто. — бодрым голосом ответил Деймон. — Пойдём на танцы и убьем его!!       — Ты даже не знаешь, как он выглядит. — возразил младший Сальваторе, всем видом показывая удрученность всей ситуацией. Было заметно, как он волнуется за свою девушку, так и наровящуюся отдаться ритуалу добровольно. Это правда облегчило бы жизнь всем…но все хотят обойтись без капли её крови и целого моря алой жидкости Первородного Клауса.       — Что-то мне подсказывает, что ему не шестнадцать и у него нет прыщей.        — И, скорее всего, у него пубертат в самом расцвете и ему никто не даёт, раз он заставляет школьницу думать, что он олицетворение секса. — подмечаю я, присоединившись к Деймону. Мы немного с ним хихикаем, будто и не швыряли лилии утром в друг друга.       Все в комнате вздыхают, а мой дядя хмурит брови, выглядя очень оскорбленным. Может дело в старости? Как мы знаем, этот Клаус самый старый вампир на свете и может ему лет под сорок, как и Рику.. Он принял это за свой счёт?!       — Даже если найдём его, какой у нас план? — задаёт вопрос двойник, вполне весомый и важный. Не думаю, что план: похлопать глазками перед ним и попросить убивать Гилберт, сработает.. Если бы всё было так просто, я бы сама лично попросила отложить ритуал в дальний ящик, пока я не умру и мы с Риком и Оуком будем в безопасности на том свете.       — Я. — Беннет выступает вперёд. — Я план! Он не знает сколько во мне силы, я смогу его убить!!       — Прости, ведьмочка, но я тебе особо не вер..        Не успевает вампир закончить свое предложение, как возвысившись на пару футов, отлетает через всю гостиную к камину, ударяясь и падая на пол. Все выглядят впечатлёнными, а я свою очередь начинаю хохотать во весь голос.        Под общий хохот открывает глаза Оук и медленно садиться.       — Что у вас тут происходит?… — хриплым голосом спрашивает он.       — Мы собираемся убить Клауса. — кряхтя отвечает Деймон, вставая с пола. — Так уж и быть, ты меня подмаслила, ведьмочка. Рик назначь меня смотрителем на танцах. А ты, моя любимая Кори, составишь мне пару..       Ну что-ж зрители, начинаем операцию по убийству Первородного. Я назову его: Убей злодея первым, пока тот не высушил всю твою семью. Удастся ли нам его сегодня одолеть и закончу ли наконец это чертвого академическое эссе?!!!

***

Танцы 60-х. Школа.

      Я протискиваюсь сквозь толпу потных подростков, направляясь прямо к выпивкам.        Спортивный зал был неузнаваем. Привычные для глаз стены и скамейки исчезли под слоем ярких декораций — пространство словно окунулось в вихрь 60-х годов. С потолка свисали гирлянды из виниловых пластинок и цветастых бумажных помпонов, а на стенах висели постеры с Твигги, битлами и рекламами первых голливудских мюзиклов. Вместо обычного освещения был мягкий, тёплый свет, отдающий золотистым свечением.       По центру зала крутилась зеркальная диско-шар-люстра, отбрасывая солнечные зайчики на танцующий паркет.       Каждый потрудился одеться под стать эпохе. Девушки сияли в платьях с яркими геометрическими принтами, коротких сарафанах, балетках и повязках на голове. Волосы уложены в начёсы или улитками, а макияж — с акцентом на стрелки и пастельные губы. Парни пришли в зауженных брюках, рубашках с воротничками, кожанках и кедах — некоторые даже нарочно напоминали молодых Элвисов.       Я, благодаря Деймону и его вещей с той эпохи, так же блестала, как Лесли Хорнби в своё время.        Я пострашилась спрашивать у Сальваторе, откуда у него женская одежда и аксессуары и выбрав среди трех коробок то единственное платье небесно-голубого цвета, с четкими белыми складками по подолу и аккуратным бантом у ворота, я поспешила нарядиться.        Лаковые белые сапожки, на устойчивом каблуке, были сюда как раз под стать, а вот с причёской пришлось заморачиваться.       Кэр говорит, что мне нужно выглядеть дерзко и на все сто, а на упоминание, что я не учусь в школе, а уже заканчиваю первый курс в университете, цокнула языком и все равно навязала мне голубую повязку и уложила волосы в шикарное нечто.       Я оставила свои серёжки и очки, хоть и они не сильно вписываются в образ дивы. Но уж извините, я зависима от этого куска стекла и без него с моими минус три в зрении я не различу где кровожадный вампир, а где милый мальчик.       — Воу, ты почти красива. — протянул Деймон, сцепив свою руку с моей.       — А ты как всегда уродлив. — пробурчала я. — И Сальваторе, учись обращаться с женщинами правильно, ибо в один день проснёшься с ножом у горла.       — Я умею обращаться с дамами. — тот шепчет мне на уши. — И я не боюсь использовать ножи в кровати.       Я резко отталкиваю его голову от себя, не желая слышать его мерзкие шепотки:       — Фу, лучше молчи, так адекватнее кажешься.        Деймон негромко хмыкает, крепче сжимая мою руку и неторопливыми шагами под громкую музыку мы подходим к нашей группе. Елена стоит, вцепившись в младшего Сальваторе, Бонни и Кэролайн храбро уничтожают стаканчики, как будто в них находится их терпение к происходящему. А вот Оука и Джереми… да, опять потерялись в пространстве и времени.       Моё сердце пропускает удар, осознав, что страшный Санта-Клаус бродит вокруг, а мой тупица-брат не удосужился оставаться в районе слышимости его девичьего крика. Мысленно проклинаю Оука, одновременно молясь, чтобы он просто валялся на танцполе, изображая блинчик, а не лежал где-нибудь с пробитым черепом.       — Чего все кислые? — весело спрашивает Деймон, глядя на собравшуюся компанию из двух душевно страдающий и двух ненавидящих его девушек.       — А нам радоваться, что древний маньяк-вампир хочет выкачать душу из нашей лучшей подруги? — бросает Бонни, закатывая глаза так мощно, будто пытается посмотреть на свой мозг.       — Только ты умудряешься танцевать под эту кошмарную музыку с лицом, которому давно пора на капремонт. — добавляет Кэролайн, плеснув в себя очередной стаканчик.       Деймон изображает смертельно оскорблённого принца тьмы, но, зная его, он в душе только что поставил себе лайк за стабильность раздражения окружающих.       — Почему вы меня ненавидите? — драматично вздыхает он, будто аудитория должна сейчас покатиться со смеху.       Но все взгляды резко переключаются, когда надрывающийся динамик объявляет:       — Прошу внимания, следующая песня для Елены от Клауса..       Музыка начинает играть, какая-то липкая и слишком личная. Все те, кто не в курсе опасности (то есть добрая половина всего Мистик-Фоллс) дружно впадает в состояние «ничего-не-понимаю-но-танцую», не подозревая, что мы тут в прямом смысле пытаемся избежать коллективного похоронного фото.       Мы застываем. Настолько синхронно, что могли бы записаться в секцию художественного обморока.       Нервное моргание Елены звучит громче басов. Стефан сжимает кулаки так, что кажется, ещё чуть-чуть — и костяшки сами уйдут в бега. У Деймона лицо, как будто его заставили слушать аудиокнигу по налоговому законодательству. Я же чувствую, как внутри меня шевелится тревога, натягивая нервы, словно кто-то решил сыграть на них свой собственный концерт.       — Какой дешевый трюк, — кривится Деймон, будто старается заглушить ужас внутри.       — Я знаю всех здесь… — Елена произносит это так, будто это новость, от которой нам должно стать лучше. Но не становится. От слова «совсем».       — Может, он хочет, чтобы мы думали, что он здесь? Но его нет? — предположил младший Сальваторе.       — Скорее всего.       Да уж. При всей его многовековой репутации, больше всего меня пугает не сила Клауса, а то, что мы не знаем, где он и когда уже пора паниковать официально.        Ладно, может я и не была вовлечена во всю драму с самого начала, потому что переживала тяжелый период… Нужно было готовиться к поступлению в Дьюк, тётя Иззи умерла, Рик начал сходить с ума идеей быть охотником на вампиров, а у Оука начался пубертат. Мне было тяжело вынести двух мужчин в своей жизни и вынести себя саму, переживая экзистенциальный кризис.        Но сейчас, даже под крупицами информации мой мир начинал трещать по швам.       — Вы идите танцевать, это же вечеринка, а вы школьники. — мой спутник схватил меня за талию, потянув в сторону танцпола.  — Веселитесь, а мы навестим Рика и выясним всё.

***

      И вот дальше всё идёт, как в плохом сне на ускоренной перемотке: Рик оказывается не Риком, а Клаусом, Оук — связанным в кабинете химии, кабинет химии — ловушкой, а мой интеллект — на уровне с Мэттом Донованом.       Когда Клаус-версия-Рика, ЛжеАларик, Кларик или называйте его как хотите, улыбается, по спине пробегает холодная дорожка. Та самая, которая появляется только в тех случаях, когда всё внезапно становится слишком реальным.       Нас спасает голубая вспышка магии, вырвавшаяся из моей груди — такая яркая, что я на секунду подумала, будто сама Вселенная решила подмигнуть нам: «Не сдохнете ещё. Пока рано. Сериал не досмотрели. Книгу не дочитали. Первый поцелуй не поцеловали.»       Мы вырываемся в коридор — и бежим.       Коридор тянется бесконечно. Пол блестит, отражая бледный лунный свет, как ледяное зеркало, и я не уверена, что это хорошее предзнаменование. В кино обычно такие места превращаются в место для следствий по самому зверскому убийству в городе. Воздух плотный, будто пропитан не кислородом, а страхом, разведённым один на один.       Тени вокруг вытягиваются, повторяют наши движения. Слева доносится какой-то скрип, справа — шорох, и я не уверена, что это просто ветер. Вернее, уверена, что не просто.       Оук держится за мою руку, его пальцы дрожат. Мне не понять его шок, ведь я нашла его связанным и полуизбитым в кабинете химии, тем не менее я держу его крепко. Я чувствую дрожь до самого сердца, как будто оно пытается отбить тревожный сигнал азбукой Морзе: «Мы в дерьме, мы в дерьме, мы в дерьме».       Мы сворачиваем за угол — и наталкиваемся на амбала два метра ростом и сто пятьдесят в ширину. Он стоит, будто ждал нас. Будто знал, куда мы побежим. Будто ему дали список маршрутов заранее.       Его плечи широкие, фигура закрывает весь коридор. Лицо почти скрыто тенью, но я вижу зубы — слишком белые, слишком спокойные. Словно он улыбается заранее, предвкушая наш фееричный провал.       Он наклоняет голову набок — будто изучает нас как два мяукающих котёнка, которым никто не объяснил, что мир жесток.       Губы едва двигаются. Шёпот — вязкий, липкий, будто пробирается под кожу.       Пол под ногами холодеет. Воздух сгущается. Колени становятся ватными.       Оук падает первым — просто отключается, как лампочка при скачке напряжения. Я — следом. Не успеваю ни крикнуть, ни дернуться, ни даже вспомнить, что неплохо было бы жить.       Мир наклоняется, расплывается, уходит куда-то вбок. Луна тянет серебристую дорожку по полу, как будто освещает нам путь прямиком в рай, надеюсь.        Последнее, что я вижу — фигура амбала. Он приближается медленно. Уверенно. Как ночь, которая не спешит уходить.       Моя рука всё ещё цепляется за рукав Оука. Он тёплый. Он живой. И я цепляюсь за это ощущение, как за спасательный круг.       А затем темнота накрывает нас обеих — глухая, тяжёлая, предвещающая то, к чему мы точно не были готовы.

***

Настоящее время. Квартира Аларика. 

      — Ты знаешь, насколько это незаконно выглядит. — я отворачиваюсь, устремляя взгляд на трещины в полу. Откуда, кстати, они там взялись?       — И более того — это отвратительно. — слышу сдавленный голос Оука, который тоже уткнулся носом в землю, лишь бы не видеть голое тело Рика.       Мы, конечно, родственники, но такие подробности личной жизни нам были не ведомы. Дядя — первый из тех, кто запрещает ходить полуголым по квартире, а тут целое шоу… да ещё с явным пристрастием.       Я дёргаюсь, осознавая всю прелесть текущей ситуации.       Я — крепко привязанная к стулу, в коротком платье, перед тысячелетним психом с садистскими наклонностями и нездоровой любовью к сибари. Мой младший брат — в не менее ужасном состоянии: засохшая кровь на лице, разорванная рубашка, такие же верёвки, впивающиеся в руки. Кэтрин Пирс — приклеенная пятой точкой к самому неудобному стулу на планете, с ножом, воткнутым на бедре, будто это обычный аксессуар. И раздетый Лже-Аларик — настолько расслабленный, словно вовсе и не обнажённый перед публикой.       — Будь я в своём теле, вам бы это понравилось. — весело проговаривает Клаус, явно наслаждаясь моментом. От его слов раздаётся сдержанное хихиканье — будто кто-то нашёл данную ситуацию смешной.       — Ни за что в жизни. Тебе сколько — миллион лет? Твоё тело, скорее всего, уже дряхлое, кожа обвисла и разлагается на мелкие куски. — шипит Оук, вымещая всю свою накопившуюся злость.       Первородный нисколько не злится — лишь лениво усмехается и наконец накидывает на себя чёрную рубашку, медленно, будто специально для драматического эффекта.       — Мой милый Оук, не напрягайся слишком сильно. Крови и так много потерял. — Клаус почти заботливо проводит рукой по его голове. — А ты, моя дорогая сирена, веди себя послушно, и, возможно, я расскажу тебе, кто ты есть на самом деле.       Я хмурюсь, не понимая смысла его загадок. Поверьте, я буду вести себя самым лучшим образом, лишь бы этот вампир поскорее покинул наш дом. Но вести себя послушно ради него? Это уже неуважение к себе. И почему он продолжает называть меня сиреной?       — Твоё недоумение написано у тебя на лице. — Первородный подходит к моему стулу и наклоняется так близко, будто коршун собирается клюнуть добычу. — Разве ты не замечала ничего странного в себе? Разве тебя не тянет к воде, к глубине? Твоя магия не рвётся наружу?       Нет. Нет. И ещё раз — нет. Моя единственная странность — это то, что я когда-то целовала постеры с Ремусом. Воды я боюсь, как кошка фена, а магии во мне столько же, сколько в банке с огурцами.       — Скоро ты всё узнаешь.       Последние слова звучат как приговор, а его голос — будто ледяная волна проходит по коже. В комнате становится тише, тяжелее, словно стены прислушиваются к каждому нашему вдоху.       Тишину резко прерывает трель двери — такая резкая и не к месту, что у меня дёргается глаз. Клаус загадочно улыбается, всё ещё нависая надо мной, словно тень, и явно думая о чём-то своём. Его взгляд будто скользит по моему лицу, изучая каждую реакцию, как редкую экспонатную вещь.       — Катерина, открой. — приказывает тот, даже не удосужившись выпрямиться.       — Хорошо. — тяжело вздыхает Пирс и в следующее мгновение исчезает, оставляя после себя лишь лёгкий порыв ветра. Дверь распахивается и хлопает так оглушительно, что даже мне становится неловко за этот несчастный дом. Курьер на пороге замирает, выпучив глаза. И тут действительно неясно: он онемел из-за грохота, из-за ножа, нагло торчащего у Кэтрин на бедре, или из-за вида двух связанных людей за её спиной. Удивительно, что он вообще не убежал.       — Д… доставка для Кори Зальцман. — выдавливает он и, дрожащими пальцами бросив пакет на пол, делает крошечный шаг назад, словно надеется, что так его никто не съест.       Пирс неторопливо поднимает свёрток, будто ей каждый день что-то кидают к ногам, и относит его Клаусу.       — Какой прекрасный букет для не менее прекрасной девушки.       Он говорит это слишком мягко, слишком спокойно — и от того ещё страшнее. Передо мной появляется букет белых лилий, аккуратно завернутый в белоснежную бумагу. Всё до боли знакомо — тот же запах, тот же цвет, тот же намёк, от которого внутри срабатывает тревожная сирена.       Клаус бесцеремонно раскрывает открытку, даже не посмотрев на меня. Бумага тихо шуршит в его руках — почему-то этот звук кажется громче моих собственных мыслей. Он читает вслух, отчётливо, почти ласково, будто смакуя каждое слово:

      « Я посчитал, что тебе пригодится что-то прекрасное в этот неприятный день.

Ваш Ник. »

      Мне хочется провалиться сквозь пол. Щёки вспыхивают так резко, что я уверена — их видно даже при тусклом освещении квартиры. Клаус переводит на меня взгляд, и его улыбка растягивается, открывая слишком острые зубы.       — Как интересно. — произносит он, и этот оскал, полуулыбка-полуугроза, впечатывается в память так глубоко, что я уверена: забуду всё что угодно, но не это выражение.