Интоκсикация
8 августа 2026, 01:11Сэм: Несёт по венам яд
Отравленный заряд,
И затухает взгляд...
Люцифер: Ты сам меня призвал!
Сэм: Я стал себе чужим,
Конец неотвратим,
И я неизлечим...
(Чёрный Кузнец - "Созданы друг для друга")
Он делает Ей предложение на берегу моря — Она много раз намекала на то, что хочет сказать «да» в такой обстановке, наверно, полагая, что он всё равно не слушает. Но он слушал и слышал. Его руки дрожат, пока он преклоняет колено — это унизительный жест, выражающий смирение и покорность, признающий превосходство стоящего напротив. Сэмми помнит, как кристально чиста была его мысль в тот момент о том, что никогда и не перед кем он не станет пресмыкаться так, как перед Ней. — Ты выйдешь за меня? — голос его звучит в разы твёрже и спокойнее, чем он себя ощущает. Она зачарованно смотрит на предложенное кольцо. Оно не слишком вычурное и броское, но изящное и сверкающее. Сэмми никогда бы не поскупился на создание семьи. Он не был из тех, кто на крыльях любви летит к возлюбленной под балкон петь серенады каждую свободную минуту и носит её на руках, сдувая пылинки. Он просто любил Её. С Ней он хотел связать жизнь, просыпаться и засыпать вместе, делить трудности. Черты Её лица вселяли в него спокойствие и надежду, и ни одна женщина не была так мила, честна и верна, как Она. — Я согласна, — на Её лице расцветает улыбка. Сэмми видит, как Она роняет слезы счастья, пока он надевает на Её руку кольцо. Что уж говорить, он и сам ликовал! Это был, пожалуй, первый его настоящий Триумф. И когда он сообщил об этом Джеку, тот радостно рассмеялся и заявил, что если Лоуренс не позовёт его на свадьбу, то он ворвётся сам и будет читать столько дерьмовых и неприличных стихов, что у всех уши завянут. Сэмми пообещал связать и запереть его в подвале. Их свадьба была довольно скромной. Они расписались, поцеловались и с толпой гостей отправились праздновать в кафе. Вечно энергичный Джек развлекал толпу шутками и смешными стишками, не забывая похвастаться каждому, что он — шафер. Конечно же, каким-то образом о торжестве узнал вездесущий Дрю и посчитал своим долгом придти с бутылкой вина и весь вечер сыпать комплименты молодой жене, говоря Сэмми (который готов был ему шею свернуть), как им обоим повезло друг с другом. И, конечно же, на свадьбу явился Генри с женой и сыном. Линда заговорила с новоиспечённой миссис Лоуренс о замужестве и воспитании детей, пока её годовалый ребёнок складывал башни из огурцов и сыра. Штейн, игнорируя Джоуи, поздравил друга. — Рад, что ты нашёл себе такую славную девушку. — сказал он, похлопывая Лоуренса по плечу и пожелал им много хорошего в браке и по жизни. — Смотри мне, не обижай её! — Я не враг своей семье, Генри. — Нет, что ты! Я имел в виду, что (уж не обижайся) характер твой немного... Колкий, упрямый. Ты можешь её обидеть и даже не заметить. — И что ты предлагаешь? — Будь терпелив и по-чаще говори с ней. О проблемах, о самочувствии. Знаешь, есть несколько способов любить: слушать, не перебивая; говорить, не обвиняя; верить, не сомневаясь... Что же ещё... — он задумался, загибая пальцы. — Обещать, не забывая; давать, не жалея; отвечать, не споря... Погоди, дай вспомнить, я обещал Линде это выучить. Уступать, не претендуя; делать, не жалуясь; прощать, не упрекая и... Ну, последний пункт в том списке был чисто для верующих, так что это всё. Сэмми кивнул с невозмутимым лицом. — И что же за пункт? — Непрестанно молиться. Это был 1933 год, и теперь у Сэмми была жена, за которую нужно нести ответственность.***
— Как мы его назовём? — спросила Она, поглаживая живот. Сэмми устало потёр глаза и оторвался от пианино, чтобы поставить другие ноты. — Если хочешь, назовём в честь твоего отца. Или матери. Родится — там и посмотрим. — Знаешь, Джек был бы счастлив, если бы мы назвали сына в честь него. — Ну, мечтать не вредно. Если это мальчик, мы дадим ему второе имя в честь Джека, а первое я бы придумал другое. — он наигрывает мелодию с листа и поправляет ошибки в ней карандашом. — А кого ты бы хотел: мальчика или девочку? Сэмми знал, к чему этот вопрос. Она боится, что окажется брошенной, если родит не того. Некоторые мужчины бросали своих жён, когда после нескольких попыток они продолжали рожать дочерей. Но Сэмми не хотел себе "наследника". Его наследие — песни, играющие в кинотеатрах, остающиеся в памяти сотен детей. Ему хватало видеть своё имя в титрах и на пластинках. К тому же, он был не настолько безответственен и глуп, чтобы бросить ту, что согласилась провести с ним жизнь в горе и радости, просто из-за того, что дочь не сможет передать его фамилию следующему поколению. Он также знал, что сейчас Ей нужна поддержка. Сэмми повернулся к Ней и ободряюще улыбнулся. — Я просто хотел бы воспитать хорошего и талантливого человека. С тобой. — Она улыбнулась в ответ, и Сэмми совершенно обомлел. — Если родится девочка, тебе придётся учить меня плести косички. Сэмми встал, чтобы поцеловать её в лоб и отошёл попить воды. Она хихикнула и перевела взгляд на душистую зелёную ель в углу комнаты, на ватных ангелов и человечков на её ветвях, на золочёные орехи и цветные бонбоньерки. Когда Сэмми вернулся со стаканом для Неё, Она уже приняла решение. — Кэрол. Мне кажется, это хорошее имя. — Как "коляда"? — Как "радость". Я хочу, чтобы её имя значило... Чтобы оно описывало то, что я чувствую, когда думаю о ней. Пусть будет счастлива. Сэмми присел рядом и положил руку ей на живот, будто мог прямо сейчас коснуться ребёнка. — Хорошее имя. — А если родится мальчик, назовём его Артур. — Как скажешь. Это был декабрь, конец 1935 года, и до встречи с со своим лучшим творением Сэмми с женой оставалось около полугода.***
На похоронах практически никто не сказал Сэмми ни слова. Композитор казался безучастным и беспечным, наблюдая за тем, как гроб с телом его возлюбленной опускают в землю. Он и сам для себя был холодным, не своим. Мёртвым. Джек уж точно оплакивал в тот день не Её одну. Воспоминаний о том дне сохранилось чрезвычайно мало — скорее всего, Сэмми напился и провёл незабываемую ночь, метаясь между мокрой от пота и слёз кроватью и тазиком. Тогда Кэрол впервые познакомилась с Джеком, который забрал её к себе, чтобы дать другу время. Джоуи дал композитору отпуск, и тот всю отведённую неделю провёл в замкнутом круге из самобичевания, гнева, боли, опустошения и скорби. Уже на четвёртый день отпуска Сэмми решил, что не может позволить себе бросить дочь. Он забрал её назад домой и затолкал всё своё горе поглубже в себя, чтобы не мешало любить. И эта техника игнорирования правда работала... какое-то время. Иногда оно возвращалось, морально раздавливая композитора, и тогда он старался лишний раз не появляться рядом с Кэрол (что было очень сложно, поскольку младенцы практически полностью зависят от родителей и очень громко их зовут по любому поводу). Сэмми очень сильно раздражал её плач. Не было ничего, что заставляло бы его так ненавидеть крошечного человечка в колыбели, как этот ужасный вой. Иногда он всерьёз опасался, что однажды не выдержит и придушит дочь. Иногда ему казалось, что из-за неё погибла его жена. Иногда он просто настолько ненавидел себя, что считал недостойным появляться рядом с его последним лучом света. Чистого, ангельского, радостного света. — ...я зайду к тебе после обеда, хорошо? Принесу смесь и тебе чего-нибудь поесть. — даже искажённый расстоянием и проводами, голос Джека звучал непривычно серьёзно. — Ага, — Сэмми кивнул и уже хотел продолжить, но его прервал плач из детской. — Да что ж такое!.. — Ха-ха, смотри, как любит тебя! Ни секунды прожить не может без твоего хмурого лица. — Да уж скорее ненавидит. И я тебе уже сто раз говорил, что у меня расслабленное лицо. — Ага, верю, расслабишься там с ней! Ладно, дружище, иди. Мне тут тоже надо кое-что доделать. — Ага, шуруй. Пока, — Сэмми повесил трубку и со вздохом направился в комнату дочери. Что ей на этот раз нужно? Есть? Спать? Или ещё чего похуже... Маленькая Кэрол лежала в кроватке, дрыгая ногами и руками и заливаясь мерзким таким плачем. Сэмми устало простонал, гадая, когда снова сможет спать спокойно, не подскакивая по ночам от этого воя. Наверно, придётся переставить кроватку в свою комнату, чтобы искушение игнорировать дочь по ночам было не так велико и чтобы далеко не ходить. Лицо младенца аж покраснело, и Сэмми заставил себя попытаться войти в положение Кэрол. — Что ты, есть хочешь? — он бережно взял её на руки, прижимая к себе, и, к своему удивлению, почувствовал не раздражение, а внезапный укол привязанности. Такая маленькая и тёплая, совсем хрупкая и такая живая! — Ч-ш-ш-ш... Тише, родная, не плачь. Сейчас мы дойдём до кухни, я тебя покормлю. А потом придёт дядя Джек. Ты ведь любишь дядю Джека? Да? И он тебя любит. Смесь для кормления ему подсказала Линда в своём письме, а Джек пробежался по знакомым женщинам и выяснил, где её можно покупать. Сэмми открыл шкаф, достал коробку с уже привычным белым порошком, отмерил, залил водой и дал дочери в бутылочке. Он где-то слышал, что лучше брать ту бутылку, из которой сосать сложнее, чтобы развивалась нижняя челюсть, и на всякий случай прислушался. Кэрол такие испытания не сильно нравились, как, по ощущениям, и всё остальное в её жизни, но ела она хорошо, хоть и капризничала. Господи, как же она любила капризничать! — Нравится? Джек принесёт ещё, — Сэмми легонько похлопал Кэрол по спине и начал качать, когда она напилась. — Ты моя милая.***
В том, чтобы быть отцом, были свои плюсы. Сэмми очень быстро обнаружил, что Кэрол быстрее засыпает под его пение и перестаёт плакать, когда он играет на банджо или пианино. Когда он откладывал воспоминания о жене подальше, запихивая их на задворки сознания, он был шокирован тем, какую радость приносит дочь. Дочь, его собственная дочь! Её смех был дороже всего на свете. Когда он впервые услышал его, то был очарован как никогда. Он готов был падать на колени перед этим чудесным источником одновременно и тревог, и радости. Когда Кэрол впервые обхватила своей маленькой, розовой, пухлой ручкой его палец, он готов был и сам засмеяться то ли от умиления, то ли от безудержного счастья. Очень быстро он понял, что жизнь младенца находится в его руках. Власть и ответственность. Она знала только его, звала его, любила его. Конечно, ведь у неё больше никого не было, но эта преданность завоевала сердце Сэмми. Он мог сделать с ней что захочет, а она полностью отдавалась в его руки. Его кровь и плоть. Продолжение его прекрасной жены. — Ну как там Кэрол? — спросил однажды Джоуи, когда Сэмми отчитывался в его кабинете по поводу новой песни. — Уже сказала первое слово? — Ещё нет, — композитор вздохнул и устало откинулся на стул. — Пока только вопит под звуки радио. Джоуи кивнул, усмехаясь. — Слушай, Сэмми, я ведь не бессердечный человек. Тебе хоть есть, с кем её оставить? Я могу помочь тебе с поиском няни — твоей дочери нужен присмотр, а студии нужен ты. — Я оставляю её с Джеком, когда у него нет работы в студии. — Вот оно что! А я всё гадаю, куда подевался наш лирик. Ладно, свою работу он может делать и дома, но пусть появляется хоть иногда. — По рукам. — Сэмми встал со стула и одёрнул выглаженную с вечера рубашку. — Если это всё, то я пойду. — Да, да, всё, — Дрю махнул рукой и отвернулся. — В понедельник чтоб записал финальную версию. Сэмми уже закрывал за собой дверь, когда начальник снова его окликнул. — И, Сэмми, — крикнул он, — когда она подрастёт, приведи её сюда. «Завербовать в свою секту "мечтателей" хочет» — подумал Сэмми и ничего не ответил. Дверь хлопнула, отрезав его от лицемера, и он подавил желание закурить прямо здесь и сейчас. Джоуи нервировал чем-то, что композитор объяснить не мог, хотелось хоть чем-то расслабить организм; ради здоровья ребёнка Сэмми пришлось отказаться от курения дома, поэтому сейчас тяга возникла с утроенной силой. Ему много раз говорили, что сигареты портят здоровье, что курение это яд, что они вызывают привыкание, но остановить себя Сэмми не мог. Если только не найдёт себе новую зависимость. Хуже. Пагубнее.***
— Очень хорошо, мисс Кэмпбелл. Если вы споёте так же хорошо на записи, я поговорю с Джоуи о прибавке к вашей зарплате. Мисс Кэмпбелл хихикнула и смутилась, отмахиваясь от него. — Бросьте, мистер Лоуренс... — Сэмми. — ...Сэмми. Не так уж я и хороша. — Напротив, вы идеально подходите для этой роли. Щёки мисс Кэмпбелл порозовели, сделав её ещё краше. Блестящие кудри качнулись, когда она опустила голову, чтобы посмотреть на свои туфли. Свет ламп скользнул по её волосам. Плечи выдавали напряжение, хотя остальное тело оставалось расслабленным. — Знаете, Сэмми, вы один из самых приятных мужчин, что я встречала за всю жизнь. Сэмми усмехнулся. Обычно ему говорили, что он придирчивый и холодный. Он и сам не замечал, как "таял" в присутствии близких, и тем сильнее было его удивление, когда это начало случаться и в компании Сьюзи. Она была хорошей девушкой: красивая, приятная в общении, жизнерадостная, могла быть и бойкой, и нежной. Её одержимость своей ролью так же ужасала, как и восхищала. Её энтузиазм заражал весь отдел, а ангельское пение наполняло коридоры. И всё же... Сэмми не позволил своему лицу помрачнеть, и почти выдавил из себя улыбку. — Благодарю, мисс Кэмпбелл. Та в ответ засмеялась, звонко и заразительно. — Зовите меня Сьюзи и пожалуйста — ха-ха-ха! — не делайте больше такое лицо! — она хихикнула ещё пару раз, такая же очаровательная как прежде. — Простите, простите, Сэмми, но это... Должно быть, улыбка получилась странной. Сэмми даже не почувствовал стыда за это — настолько ему было спокойно в компании Сьюзи. Он знал, что она не станет рассказывать об этом другим сотрудникам и высмеивать его за спиной. С каких пор его стало беспокоить чужое мнение?.. Сьюзи не была похожа на Неё. И Сэмми вечно чувствовал бы себя предателем, если бы взял другую в жёны. Если бы обременил её своим — пусть и прекрасным, но очень непоседливым — ребёнком. Со смерти миссис Лоуренс прошло три года. Всё это время Генри писал ему письма и слал рисунки для Кэрол; Линда слала всякие вязаные изделия: шапки, варежки, носки, кофточки; пару раз даже самый младший из Штейнов, сын Генри и Линды, Чарли, прислал свои рисунки и поделки из глины вместе с посылками родителей. Джек всё ещё наведывался к Сэмми и Кэрол домой, следил за малюткой и писал стихи. Однако это было неудобно — у Фейна должна быть своя личная жизнь, в конце-концов! — поэтому Лоуренс на целые недели увозил дочь к Штейнам в Пасадену. В общем, думать об отношениях с Сьюзи было хоть и приятно, но очень трудно. Все мысли занимала драгоценная дочка. Её любимые игрушки, любимая еда, любимые носки, лазурные глаза, витки светлых волос... И, конечно же, её первым словом, радостным и нечётким, было «Папа». Сэмми никому и никогда не расскажет, как бурно отреагировал и что сделал, но таким счастливым он не был очень и очень давно. Он готов был и слушать, и прощать, и какие там ещё способы любви существовали. Только не***
Кэрол было шесть, когда Сэмми впервые привёл её в студию. Вахтёрша сделала вид, что не заметила ребёнка рядом с композитором, хотя он, уходя, спиной чувствовал, как она изучает взглядом его и дочь. Девочке было интересно всё подряд, и композитору приходилось крепко держать её за руку, чтобы она никуда не убежала. Это был 1942 год, рабочих рук не хватало, как и денег, и если бы маленькая непоседа залезла куда не надо и что-нибудь испортила, Сэмми пришлось бы долго оправдываться перед Джоуи и возместить ущерб. Кэрол по такому поводу принарядилась, взяла с собой рюкзачок с любимым альбомом и карандашами. Она завязала волосы своим лучшим бантом, заставила Сэмми погладить ей её любимое платье, достала самые чистые носки... А Сэмми не нужно было ни на кого производить впечатление, поэтому он оделся как обычно: опрятно, строго, но без излишеств. Так всегда и происходило. Кэрол выделялась, "светилась" и пыталась везде успеть, а Сэмми просто был рядом, следя за тем, чтобы она не убилась. — Папа, там на плакате Бенди! — Да, солнце, я вижу. — А там Алиса! Папа, пошли посмотрим! — Нет, мы идём в музыкальный отдел. — Ну папа! — Не спорь. — Ты злой! Сэмми безрадостно ухмыльнулся и потащил за собой дочь ещё быстрее и упорнее, но та упёрлась ногами в какой-то порожек, и тащить её стало ещё сложнее. — Кэрол, не упрямься. — Нет! Я хочу туда! Сэмми вздохнул. Очень тяжко вздохнул. Иногда дочь так и напрашивалась на скандал. В такие моменты надо было искать обходные пути, и Лоуренс делал то, что делать умел очень хорошо: лгал. — Если будешь хорошо себя вести, я познакомлю тебя с Алисой. Кэрол замерла, и её глаза наполнились ожиданием, надеждой и восторгом. — Правда? — Обязательно. Ну, справедливости ради, это была не ложь, а полуправда. Он мог познакомить Кэрол с Сьюзи, а это почти Алиса. — Но ты говорил, что её не существует! Что это лишь мультики. — Я пошутил. В итоге они наконец добрались до музыкального отдела. Кэрол притихла, осматриваясь с трепетом. Увидев исписанные нотами стены, она радостно заявила, что хочет такие же дома. Сэмми без энтузиазма пообещал исполнить эту прихоть и завёл дочь в зал звукозаписи. — Мне надо сходить по делам, а ты пока посиди здесь, хорошо? — спросил он, усаживая Кэрол на стул у стены напротив сцены. — Ага, — кивнула она, смотря не на отца, а на инструменты в чехлах, расставленные у стульев. — Ничего не трогай. Первым в студию всегда приходил Уолли, который отпирал двери и мыл полы, поэтому доски под ногами Сэмми были ещё влажными. Он надеялся, что уборщик не потеряет свои ключи опять. Бывало, он забывал отпереть какие-нибудь двери, в потом весь отдел искал ключи, чтобы попасть куда надо. Разумеется, у Сэмми были запасные, но либо его иногда тоже не могли найти, либо Фрэнкс одалживал их и тоже где-то забывал. Все эти мысли промелькнули в голове начальника отдела, когда он, завершив свои дела и держа в руках папку с нотами, вернулся в зал и застал там Уолли вместе с Кэрол. Уборщик присел рядом с ней на корточки и весело болтал. — ...поверить не могу, что он... такой. — долетели до Сэмми слова Уолли. — На работе он только критиковать и умеет. — Не, папа добрый. — Кэрол возразила с улыбкой. — Если он ругает меня, я притворяюсь, что плачу. И он меня прощает. Только это секрет! — Ха-ха, клянусь, я тебя не выдам. Сэмми нахмурился и отступил обратно в коридор. Почему-то он рассердился и пообещал себе однажды отомстить Фрэнксу. И больше он уж точно не купится на слёзы дочери, никогда в жизни! Пусть подумает над своим поведением. Он уже хотел выгонять Уолли оттуда, но тот ушёл сам. — Ладно, ещё увидимся, Кэрол. — махнул он рукой девочке, забирая свою швабру и ведро. — Пора мне уже идти работать, а то, если твой отец меня здесь заметит, он на мои слёзы не купится. Уборщик прошёл мимо, даже не заметив, как близко стояла его смерть, и скрылся в коридоре. Сэмми уже слышал голоса своих музыкантов где-то позади. Пора было начинать репетицию. Кэрол осталась в восторге от музыкантов. Каждый, кто приходил, здоровался с юной Лоуренс, и она заваливала их кучей вопросов. Добродушный пианист подарил ей горсть конфет, которые обычно брал на работу к кофе. Сэмми наблюдал за их общением, стоя возле входной двери. — О, Лоуренс наконец привёл сюда дочь, — раздался голос прямо у него за спиной. Сэмми обернулся и увидел в шаге от себя Нормана. — Это Кэрол тебя уговорила? — Ты-то её имя откуда знаешь? — спокойно осведомился композитор. Уж он-то точно киномеханика в свои семейные дела не посвящал. Норман усмехнулся. — Да брось, Джек уже давным-давно мне с Уолли и пианисту всё рассказал. И как он с ней возился, и как ты её в кино водишь каждое воскресенье, и какой ты душка на самом деле... Сэмми скрипнул зубами. — Всё, хватит, — отмахнулся он от Нормана, — будем считать, что ты знаешь всё. — А вот и не всё. Чего это ты её только сегодня привёл? Раньше не хотел, а сейчас-то что поменялось? Сэмми вздохнул и посмотрел на наручные часы. Время до записи ещё оставалось, а до неё киномеханик явно не отстанет. — Ладно... — выдохнул композитор, потерев переносицу. — Генри заразил её своей любовью к рисованию. На холодильнике уже места нет для её рисунков, она их штампует пачками! А сегодня ей что-то в голову взбрело, и она решила понаблюдать за работой художников здесь, в студии. — Да уж, не быть тебе отцом музыканта. — Да мне и не обидно от этого, пусть делает что хочет. — он помолчал мгновение и посмотрел на часы ещё раз. — Теперь придётся ждать, пока Джоуи не уйдёт на обеденный перерыв, чтобы отвести её в художественный отдел. Норман усмехнулся. — Да уж, я бы и сам сюда семью не привёл, пока рядом Джоуи. В художественный отдел вместе с Сэмми и Кэрол неожиданно решил сходить и Норман, а по дороге к ним присоединился ещё и Уолли. Мисс Ламберт отреагировала на удивление спокойно и благосклонно. Но, судя по проблеску шока в её глазах, она вообще не ожидала ни этого визита, ни наличия ребёнка у композитора. Троица, сопровождавшая её, осталась в коридоре караулить Джоуи. Когда Кэрол вышла оттуда, светясь от счастья, Полк уже куда-то ушёл, а Сэмми готов был задушить Фрэнкса за его болтливость. Знакомство Кэрол со Сьюзи было волнительным. Сэмми осторожно представил дочку актрисе, и та точь-в-точь голосом Алисы произнесла, всплеснув руками: — Здравствуй, Кэрол! Меня зовут Сьюзи, я озвучиваю Алису. Кэрол удивилась. — Но папа сказал, что ты Алиса! Он обещал меня с ней познакомить. Лицо Сьюзи вытянулось, щёки порозовели, и она, хитро улыбаясь, признательно посмотрела в глаза Сэмми. Тому удалось сохранить каменное лицо. — Что ж, твой папа не соврал, я и правда Алиса! Кажется, мы с тобой чудесно поладим. Кэрол улыбнулась и начала радостно показывать Сьюзи свои рисунки в альбоме, посвящённые Алисе.***
СЭММИ
Композитор вздрогнул и огляделся, но в уборной он был совершенно один. Кровь у него на лбу уже почти остановилась, и рана начала покрываться тонкой коркой, почерневшей от попавших в неё чернил. Сэмми поморщился, резким движением содрал корку и сунул голову под кран, подставляя холодной воде царапину, нанесённую каким-то осколком. Перед глазами повисли его собственные мокрые волосы. Чёрные. Чернильно чёрные. Улыбка чуть трогает его уста, обрадованная новшеству. Чернила покрывали его лицо, волосы, рубашку, подтяжки, попали даже на брюки, стекли реками по рукам. Чернилами он испачкал раковину, проложил цепочку чернильных следов от кладовой до зала звукозаписи. Чернила забились под ногти, и он никак не мог их оттуда вымыть. Рубашка липла к телу, сдавливала грудь, мешала дышать, сковывала, раздражала... Лоуренс дёрнулся, ударившись головой о железный кран, и отпрянул от воды. Он пытался выровнять тяжёлое дыхание и старался не поднимать глаз от раковины, испачканной в чернильных разводах: он не хотел видеть то, что отражало зеркало. Руки дрожали. Колени подгибались. Потоки воды стекли с его волос, и противные холодные капли намочили только начавшую подсыхать рубашку снова. — Блять, — прошептал он, сжимая раковину до боли в руках, — как же я... В какой я... Этот проклятый Джоуи со своими трубами! Вспоминая, как на него из лопнувшей трубы хлынул поток горячих чернил, Сэмми сглотнул и нахмурился. Дело было плохо. Что-то могло попасть ему в рот. Что-то было просто обязано попасть внутрь, при таком-то напоре! Возможно, композитор был теперь отравлен. Ни обычные чернила, ни те, что производили Gent, не были безопасны для людей. Борясь с дрожью, Сэмми посмотрел на уже посветлевшего себя в зеркале и высунул язык, приблизив лицо у отражению. Чёрный. Он закрыл рот и снова сглотнул, борясь с яростью и негодованием. Домой он ушёл пораньше. Кэрол ещё не вернулась со школы, поэтому он успел как следует помыться и попытаться отстирать одежду. К его удивлению, чернила будто сами сползли с рубашки и брюк, пока он ходил в другую комнату переодеться в домашнее. Одежда стала чистой. Сэмми не поверил сначала, он медленно подошёл и осмотрел вещи, но ни одного чернильного пятна не осталось. — Какого... — ему на миг стало страшно. — Это что... это как? Никто ему не ответил, но что-то здесь было не так. Уж не потому ли чернила так легко смылись с тела и волос? Они просто... стекли? испарились? Бред. Ночью Сэмми спал спокойно, а утром проснулся с ужасной сухостью в горле. Стрелки будильника показали шесть часов. Он сел, свесив ноги с кровати, и тут же ощутил внутри прямо-таки чёрную дыру. Как будто он не ел и не пил с прошлого столетия. Тяжко вздохнув и протерев глаза, Сэмми встал, пошатнулся и поплёлся в сторону кухни. Как же плохо ему было! Он выпил несколько кружек воды, залил это сверху кофе и соком, но жажда не проходила. Она будто только больше стала. Сэмми стоял на кухне, опершись о стол и тяжело дыша, а в уме всё крутилось вчерашнее происшествие: трубу прорвало прямо у него над головой, и Чернила облили его с ног до головы. Композитор сглотнул, снова протягивая руки к кружке, но видел только чернила, заливающие его глаза и рот. Он вспомнил свои чёрные дёсна, провёл по ним языком, но там даже привкуса чернил не осталось. — Господи, — вздохнул Сэмми, качая головой. И в таком состоянии ему идти на работу?***
А на работе стало ещё хуже. Сэмми шёл по коридору недалеко от лазарета, когда почувствовал шевеление в груди. Он замер и остановился, не смея дышать, пока что-то склизкое и холодное скользило по внутренней поверхности его лёгких. Он закашлялся, согнулся пополам, сполз по стене на пол, чуть кишки не выблевал, и на его ладонь, прикрывавшую рот, упала пара чёрных капель. Сэмми будто громом поразило. Он в оцепенении пялился на чернила на своей ладони, а в голове было пусто. Композитор ни думал ни о чём, когда, словно в трансе, слизывал с кожи чернила.СЭММИ
Сэмми ахнул и огляделся по сторонам, прекрасно зная, что голос звучит лишь в его голове. Лишь убедившись, но никто из коллег его не слышит, он выпалил: — Кто ты?! «Мы тебе не враги, Сэмми. Мы избрали тебя Пророком, и ты будешь в безопасности с этим титулом» Укол гнева взбодрил Сэмми, и он нашёл в себе силы распрямиться и направиться в свой кабинет. Хотелось бы в Святилище, но там сейчас люди. Слишком много людей, которые осудили бы его за сумасшествие. «Правильно, Пророк! Отстранись от них, они могут помешать нам с тобой. Ты же не хочешь попасть в психушку? Нет? Не хочешь оставить бедную сиротку Кэрол одну?» — Нет... Нет, это всё бред! Откуда бы им знать о ней... Это от отравления... от температуры... Это... «Это реальность. И ты согласишься с ней. Ты нужен нам, Сэмми! Ты нужен нашему Лорду!» Сэмми ввалился в свой кабинет, захлопнул дверь и запер её на ключ, дрожащими руками опустил жалюзи на окне. «Да, вот так, молодец!» — Прекратите... — прохрипел Сэмми, падая на стул, тяжело дыша. Пустота в теле, ЖАЖДА, давила на него всё сильнее. Взгляд скользнул по столу в поисках кружки с кофе, но наткнулся лишь на чернильницу. «Выпей, тебе понравится. Тебе же понравилось вчера, да? А сегодня будет ещё лучше, только попробуй». Ужас. Сэмми был в ужасе, его рука бешено дрожала, пока он тянулся к чернильнице. Стекло похолодило руки. Он против воли сглотнул, а в горле стало ещё суше. «Выпей, Пророк! Пей до дна! Ты хочешь этого, мы знаем. Мы видим все твои мысли, Пророк. Пей, и тебе станет лучше». И Сэмми выпил. Это был смертный приговор, который он подписал собственной рукой и тут же привёл в исполнение. С каждым глотком горькие чернила становились всё слаще, химический привкус притуплялся, а композитор веселел. Горло смочилось, и глотать больше не было больно. Пустота в животе, мучившая с самого утра, наконец отступила. Сердце затрепетало и сжалось, а мышцы расслабились. А кайф, сравнимый с этим, Сэмми в последний раз ловил только в подростковом возрасте, когда друг предложил ему попробовать травки. Он вдруг стал таким напонненным. Полным смысла. Но чернила быстро закончились, и Сэмми пришлось отставить чернильницу в сторону, чтобы завалиться на стол. Упёршись лбом в гладкие доски, он схватился за голову. — Боже... — прошептал он. — Боже, что я натворил? Что теперь со мной будет...***
«Твоя дочь бы нам пригодилась, ты так не думаешь? Ты упускаешь такой шанс проповедовать. Ах, Пророк! Только представь, как она была бы счастлива служить нашему Лорду, как и ты! Только представь. А может, она стала бы хорошей ЖЕРТВОЙ? Ты только подумай: она — самое ценное, что у тебя есть, и ты даже не представишь её Лорду? Стыдись». «Смотри, как сладко она спит. И даже дверь не запирает, как это просто, да? Доверяет тебе во всём. Позови её в студию, и она сама с радостью побежит за тобой, она ведь так переживает! Ты невероятно груб с ней в последнее время. Разлюбил? Или хочешь оттолкнуть? Ох, хитрец, надеешься спасти её? ОТ СЕБЯ? Отталкивай сколько хочешь, но ты ведь сам придёшь к ней. Ты уже пришёл». «Раз уж решил уйти из её жизни, ты должен забыть о ней. Ты ведь хочешь служить Бенди? ХОЧЕШЬ?! Да, конечно, хочешь. Б Е З У М Н О хочешь. А эта привязанность тянет тебя назад. Вся твоя преданность должна принадлежать лишь Лорду. Он и только Он отныне имеет значение в твоей жизни. Он любит тебя... Но любовь требует жертв. Молись. Молись непрестанно».***
Образ девочки мелькает у него беред глазами. Маленькая, хрупкая, тёплая, живая. Любимая. Словами ни за что не передать, как он таял и трепетал при виде своего маленького сокровища, как хотел обнять её, сохранить от всех бед, стать для неё опорой. Жажда заставляет его сделать глоток. Горькие, пρεкрасные, ядовитые, блαгословεнηые, вязкие Чернила смачивают его горло.— Не отпуска-а-ает, мне нужно бо-о-ольше,
И кто-то ды-ы-ыры грызёт под ко-о-оже-е-ейИ Жажда ча-а-аще, и Жажда до-о-ольше
Я то ли про-о-оклят, а то ли бро-о-оше-е-ен!
Он сглатывает. Хихикает. Словно в трансе, почти в истерике, продолжает:Мне страшно, слы-ы-ышишь! Они повсю-ю-юду!
И ужас — би-и-итым стеклом по ко-оже-е,
И мне не скры-ы-ыться, скрипят мину-у-уты
Ножом по те-е-елу... О БОЖЕ, БО-О-ОЖЕ!!!
Звенит его смех, с которым мешается бульканье где-то то ли в горле, то ли прямо в лёгких. Сейчас Чернила захватили его самый первый инструмент — голосовые связки. Не смеяться ему сейчас хотелось, а рыдать. Рыдать и кричать от отчаяния, пока ласковый санитар не скажет ему, что он всего лишь видит галлюцинации из-за отравления чернилами. Да-да, немного тронулся умом, но всё ведь поправимо. Он не служит никакому ЛОРДУ, люди не пропадают, он не Пророк, а тварей из чернил не существует. Так ведь?.. И это не кровь на его руках, нет, это проклятые чернила. Безумное хихиканье. Сэмми, тварь из чернил, почти слышит музыку, даже начинает покачивать головой ей в такт.Несёт по венам яд
Отравленный заряд,
Стремится к эпицентру,
Идёт в отрыв!
Что-то в той чернильно-чёрной, разложенной массе, которой стал мозг, вторит ему: «Интоксикация! Галлюцинация!»Навязывает стиль
Дымящийся фитиль,
Покорно ждёт момента,
Чтоб грянул взрыв!
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!