Глава 5. Благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей

      Адреналин чувствовался на языке с привкусом железа как кровь. Джек врезался в стену кукурузы, слепой и яростный, с одной лишь мыслью, клеймом выжженной в мозгу: Сэм. Стебли хлестали его по лицу и рукам, цеплялись за одежду, шептали сухими, шуршащими голосами о ловушке. Будто напоминали, что случилось тогда, около сорока лет назад, в этом же месте. Но он не слышал их, не слушал. Только затихающий крик Сэма и собственные хриплое дыхание.       «Держись, старый хряк, держись, черт тебя дери!» — мысль стучала в такт его бегу. Все остальное — страх, холодный и знакомый, осторожность, даже инстинкт самосохранения — все это смело мощным приливом братской ярости. Оливер переступил последнюю черту. Теперь это война. Охота. Справедливость. Пути назад нет.       Он бежал, не разбирая пути, ориентируясь только на призрачное эхо. Растения расступались и тут же смыкались за его спиной, скрывая путь к отступлению. Мир Джека сузился до коридоров из желтых листьев и багрового неба над головой, пока в голове стоял вой собственной крови.       Внезапно он вывалился на небольшую прогалину. И замер.       Сэм лежал на спине, раскинув руки. Его глаза, широко раскрытые, были полны последнего, немого ужаса, который навсегда застыл в них. А ниже, под подбородком, зиял темный провал, из которого сочилась на землю густая, почти черная в таком свете крови. Джек ощутил ее запах, вместе с вонью опорожненных кишок.       На миг его вывернуло. Удалось подавить спазм. Горячий порыв сменила холодная, острая как бритва, ярость. Он не стал кричать, не стал подбегать. Его пальцы более кости впились в ложе дробовика.       «Не поддаваться. Не поддаваться панике. Он где-то здесь» — повторял он себе.       Пройдя несколько вперед и заприметив странную тень впереди, он обнаружил старый невысокий силос. Весь ржавый, полусгнивший и поросший бурьяном. Джек уперся спиной в одну из его опор, в какой-то мере закрыв тыл. Дробовик дрожал в его руках, но не от страха, а от сжатия мышц до предела, как пружины.       И тогда появилось движение.       Сначала слева раздался сухой, дробный стрекот, похожий на скрип веток. Джек резко развернулся, прицеливаясь. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.       — Выходи, урод! — громко рычал он. — Давай!       В ответ стрекот переметнулся справа, чуть ближе к нему. Шелест был быстрым, скользящим. Стебли закачались, словно кто-то огромный и невесомый пролетел рядом с ними, не касаясь земли.       Джек выстрелил.       Грохот разорвал вечернюю тишину. Заряд дроби в клочья разнес кукурузу в двадцати метрах от него. На мгновение воцарилась полная тишина, только эхо выстрела все еще шло по округе. Потом вновь начался стрёкот — прямо перед ним, насмешливый и яростный.       — Блять! — Джек спустил курок еще раз, почти не целясь. Пусто. Только осыпавшиеся с неба обрывки листьев. Руки сами потянулись к патронташу. Пальцы, одеревеневшие от напряжения, с трудом нащупали два красных цилиндра. Вставил оба в стволы, щелкнул затвором. Звук показался до смешного громким.       В десяти шагах, в гуще стеблей, мелькнуло движение. Опьяненный адреналином мозг сам выдал команду: «Целься! Огонь!». Он вскинул дробовик, поймал движение на мушку и нажал на спусковой крючок. Выстрел оглушил, заставляя прятавшихся в стеблях птиц взмывать в воздух с дикими криками.       То, куда улетела дробь, что летело прямо на него из зарослей, был не Оливер. В один миг его прибило к балке мертвым телом Сэма, которое швырнули с нечеловеческой силой, как тряпичную куклу. Джек упал на землю, прибавленный тушей друга. Понадобилось усилие, чтобы сбросить его с себя.       Крик застрял в горле, превратившись в сухой и надрывный кашель. Паника, с которой он так отчаянно боролся, накрыла с головой, ледяной и неостановимой. Его трясло, зубы выбивали дрожь, желчь подползала к горлу.       — Соберись… соберись! — закричал Джек сам на себя, стукнув кулаком по земле и тяжело поднимаясь. Он зажмурился, стараясь вынырнуть из охватившего ужаса. Попытался вспомнить Марту, его дорогую Марту. Устало, постаревшее лицо и слова, нет, мольбу, вернутся живым. Просто вернутся. Не с победой, а живым! Вспомнил детей Розалин, непоседу Бенджамина, что с большим удовольствием гостил у них, пока его собственные мальчишки не разъехались… подумал, что бы могло с ним случится, если и вправду осмелится зайти сюда, увидеть «призрака осени». Вспомнил лицо Денни, сломанного, отчаянного. И вину за то, что не пошел с ним, обрек на смерть. Если бы он пошел… если бы помог… все бы сложилось иначе.       Он сделал глубокий, дрожащий вдох, возвращая себе контроль. Он не простой фермер, не глупая деревенщина, он солдат. Он проходил джунгли, преодолевал по воде сотни миль. Его враги тоже прятались, были невидимы. Но он выжил, он вернулся, справился с каждым, кто угрожал его жизни. И сейчас выживет!       Он сглотнул ком в горле. Колени подкашивались, спина горела огнем от удара и падения. Зажал дробовик в руках. Казалось, Оливер специально тянул, давал ему встать, играл с ним. Поджидал удачного момента, чтобы…       Неожиданно, черная и бесшумная тень сорвалась с силоса у Джека над головой. Тот не успел навести оружие, как что-то острое и невыносимо жгучее, как раскаленная проволока, пришлось по его левому плечу и ключице. Когти.       — А-а-аргх! — вскричал Джек.       Время будто замедлилось для него. Он видел. как тень приземляется недалеко от него, но все еще продолжает бежать. В какой-то момент, уже более четкий образ высокого худого существа с мешком на голове и огромные когтями на руках, заскользил по земле, разворачиваясь на ходу и готовясь для нового прыжка.       Джек действовал спонтанно. Не прицеливаясь навел оружие в сторону, где мелькнул силуэт. Выстрел.       Оливер, начавший движение с разворота, неожиданно дернулся и рухнул назад в стебли кукурузы с оглушительным, пронзительным визгом, полных нечеловеческой боли и ярости. Джек повернул голову в сторону звука, видя как тот хватался за бедро. Показались светящиеся зеленые капли его демонической крови, бок также окрасился слабым зеленым светом от следов дроби. Не промахнулся.       — Попал, сука! Попал! — закричал он хрипло, ощущая дикую, звериную радость!       Оливер, волоча ногу и шипя, отполз в гущу стеблей. Слышался его тяжелый, хриплый рык. Кукуруза зашевелилась, указывая путь его отступления. Джек перезарядился и прислонился к опоре силоса, вместо того, чтобы преследовать. Плечо горело, из раны по рукаву стекала теплая струйка. Он дрожал от эйфории и боли, тяжело дышал. Щелк затвора прозвучал как последний удар судейского молотка, озвучившего страшный приговор.       Вновь тишина. Даже стрекот прекратился. Только ветер шелестел средь желто-зеленых шипов, да слышалось его собственное свистящее дыхание. Он смотрел на темный пролом, куда скрылся монстр. На земле и листьях виднелись яркие капельки.       «Идиот… надо было добить!» — думал Джек. Но ноги не шли. Казалось, стоит только ему ступить во тьму, попадет в ловушку. Вернулся холодный, липкий страх.       И именно в тот момент из темноты, справа, просвистел камень. Размером с кулак. Он прилетел с такой силой, что, ударившись о силос в паре дюймов от головы Джека, оставил в ржавом железе вмятину.       Джек вздрогнул, сердце ушло в пятки. Его пятый выстрел был чистой паникой. Выстрелил туда, откуда прилетел камень, в самую гущу, не видя цели. Заряд дроби срезал большую область стеблей, оголив пространство. Там никого не оказалось. Эхо выстрела прокатилось по полю и затихло.       — Черт, — шикнул он. Не сводя глаз с горизонта, проверил количество патронов. Осталось еще два, один заряжен. Оливер хитро поступал, вынуждая стрелять в пустоту. Партизан…       Боль в плече ноюще напоминала о ране, Джек чувствовал, как рука немеет. Он отполз от силоса, понимая, что стоять у одной точки слишком опасно. Но и прижиматься к густой стене кукурузы, значит открыть себя для захвата. Он вышел немного вперед, крутясь на месте. Глаза бегали, пытаясь пронзить сгущающиеся сумерки.       Шорох. Четкий, неспроста. Слева.       Джек резко развернулся, вжимая приклад в уцелевшее плечо. Палец лежал на спуске. Он всматривался в шевелящиеся стебли. Что-то там было. Что-то там есть.       Он не заметил, как с другой стороны, справа, из абсолютно неподвижной, мертвой чащи, возникла тень. Не было ни звука, ни шелеста. Лишь периферийным зрением тот уловил движение, сразу начав поворачиваться. Но оказалось поздно.       Оливер вылетел как пуля из зарослей. Мощным ударом в грудь сбил Джека с ног. Тот полетел навзничь, чуть не выронив дробовик из рук. Хватал ртом воздух, силой выбитый из него, ощущая над собой тяжесть громоздкого тела. Мощное фигура с мешком на голове и горящими ядовитым-зеленым глазами одной лапой вжимала его шею в землю, перекрывая воздух, а второй ухватилась за дробовик, не позволяя навестись.       Отчаянно пытаясь выжить, Джек из последних сил, сопротивляясь мощи громилы, извернул руку с оружием. Дуло прислонилось к его плечу. Он дернулся спусковой крючок. Кусок рубахи с клочьями плоти и брызгами зеленой крови отшвырнуло в сторону. Оглушенный выстрелом, Олли взревел от боли и ярости. Его захват ослаб на долю секунду, что хватило Джеку выкатится из-под него и отползти, к сожалению оставив не заряженный дробовик в руках монстра. Он с трудом поднялся, безоружный, оглушенный и истекающим кровь из плеча.       Оливер, раненный дважды, но не сломленный, заслонил собой багровое небо. Его стрекот теперь был похож на скрежет точильного камня — ровный, методичный. Его грудь тяжело вздымалась, из ран на бедре и плече сочилась кровь, становясь слабым источником света в надвигающейся тьме. Однако, в его позе не было ни слабости, ни неуверенности — только хищная, неумолимая решимость. Его взгляд не отрывался от лица Джека.       Как последний козырь, отчаянная надежда, тот рванул из ножен на поясе охотничий нож.       — Получи, ублюдок! — с хриплым криком, собрав все оставшиеся силы, Джек совершил широкий, размашистый взмах, целясь в голову.       Лезвие блеснуло в последних лучах заката. Оно не поранило Олли, но прочертило по грубой мешковине длинный, рваный разрез. Ткань расползлась, и Джек увидел то, чего точно не ожидал. не все лицо, лишь его часть — безгубые челюсти, широкий квадратный подбородок, нечеловеческая, будто у насекомого, жвала, покрытая кожей и с длинным клыком на конце, изуродованная перевитой проволокой и сочащейся гноем. А держала эта проволока протезы зубов. Белых, человеческих передних зубов, как намордник закрывающие настоящую пасть. Это было настолько чужеродно и жутко, что у Джека на миг перехватило дыхание.       Оливер не отпрянул от удара. Мужчина замахнулся для нового удара, но когтистая лапа метнулась вперед со змеиной скоростью, словив руку Джека в запястье. Тот ощутил сильное сжатие, как кости скрежещут и уступают под нечеловеческим давлением. Хруст был коротким, влажным и негромким. Боль белой вспышкой пронзила его мозг. Пальцы разжались сами, выпуская нож, что с глухим стуком упал на пыльную землю. Джек издал сдавленный стон, сдержав крик.       Прежде чем он успел осознать всю глубину своего поражения, вторая рука Олли, все еще сжимавшая дробовик, двинулась в коротком, мощном тычковом ударе. Приклад оружия с размаху врезался Джеку в грудь, чуть ниже ключицы. Он рухнул на спину, больно приложившись затылком о землю. Мир на пару секунд померк, стал плыть. Тело парализовало болью и шоком. Он мог только лежать и смотреть, как темный силуэт склоняется над ним.       Оливер медленно, почти церемонно, опустил дробовик на землю. Он стоял на коленях рядом с Джеком, нависнув грозной тенью. Джек слышал его дыхание — хриплое, свистящее, с клокотанием глубоко в груди.       Он заглянул в его глаза, не увидев в них ненависти, звериной ярости и жажды убить его. В них была… усталость. Бесконечная, вселенская. И печаль. Глубокая, бездонная, которую невозможно подделать. Изменился и издаваемый им стрекот и рык. Он стал тише, ниже, почти мелодичным. Не угрожающий визг, а что-то вроде… похоронного напева. Гортанного, чуждого, но пронизанного таким же немым горем, какое Джек видел в его глазах.       Оливер медленно поднял свою левую руку. Джек зажмурился, ожидая нового удара, что закончит его жизнь. Но ощутил другое. Олли положил свою тяжелую, шершавую лапу на его уцелевшее плечо. Касание было твердым, без нежности, но и без грубости. Почти что успокаивающим. Как жест старого солдата, вынужденного добить своего боевого товарища, чьи раны настолько несовместимы с жизнью, что проще избавить его от страданий, чем пытаться спасти. В этом прикосновении была странная поддержка и — Джек почувствовал это кожей — просьба о прощении.       Он не хотел его убивать. Но должен был. Как и Джек должен был убить его. Это битва не могла закончится ничем иным, либо тот, либо другой. У Джека на мгновение перед глазами пронеслись лица всех, кого он знал, и тот злополучный миг, когда Олли испугался, поранив его. Он вновь слышал его истошные крики, когда мать обрезала его когти до крови. Это не его вина. И не вина Олли. Они — лишь шестеренки в чудовищной машине жестокости, запущенной давным-давно, на этом самом поле.       Оливер склонился чуть ближе. Его стрекот затих, став едва слышным шепотом, похожим на шелест сухих листьев. Последнее, что увидел Джек, это понимание в его взгляде. Почему Джек пришел, почему он пытался убить его и почему должен умереть.       Вторая рука Оливера обхватила его шею. Джек не увидел самого движения, лишь почувствовал короткий, мощный толчок в основании черепа. Громкий, сухой, прозвучавший прямо у него в голове, заглушив все остальные звуки мира.       Боль не пришла. Все померкло, как по щелчку. Не стало ничего. Только тихий, прощальный вздох в его сознании, а затем накрывшее его темное безмолвие. Навсегда…

***

      Розалин наблюдала за финалом битвы, затаившись в гуще стеблей. Ее тело сковывал ледяной ужас. Она видела, как Оливер наклонился на Джеком, ожидая кровавой развязки. Но то, что произошло дальше, заставило ее сердце сжаться от внезапной, пронзительной боли.       Олли не рвал и не бил поверженного врага. Он оставался на коленях, его спина, могучая и израненная, поднималась и опускалась в такт тяжелому дыханию. Он неподвижно смотрел на лицо Джека, на котором застыла гримаса последнего удивления. Затем его рука медленно поднялась с шеи мужчины и подушечками пальцев мягко легла на веки, закрывая их. Жест был поразительно человечным, исполненным древнего, инстинктивного уважения к мертвым. Жест не победителя, проводника, закрывающего глаза павшему воину.       Из его груди вырвался звук, который Розалин никогда не слышала. Это не был стрекот, рык или шипение. Это был низкий, вибрирующий стон, похожий на завывание ветра в печной трубе, но наполненный такой бесконечной, вселенской скорбью, что у неё на глаза навернулись слёзы. Он звучал как отпевание. Как плач по ещё одной жизни, которую ему пришлось забрать в этом бесконечном цикле насилия, в который он был заключён.       Он сидел так, казалось, целую вечность, склонив голову, наполняя сумеречную тишину печальным гулом.       Роза не сдержала вырвавшийся сдавленный вздох.       Тогда его голова резко поднялась. Глаза, еще полные той же немой печали, уставились прямо на нее.       Паника, как удар током, пронзила ее. Она рванулась с места, слепо побежала прочь, спотыкаясь о кочки. Нога подвернулась, и она с размаху упала, выронив ружье, что с глухим стуком улетело в сторону. Она попыталась подняться, но нога подвела, и она снова рухнула на колени.       Оливер не бежал, а шел тяжелой, размеренной походкой раненого зверя. Его тень накрыла ее. Тот стоял в двух шагах с тяжело вздымающейся грудью.       Он издал гортанный, предупреждающий рык, демонстрируя оскал, видный сквозь разрез в мешке.       — Нет… — ее голос был хриплым шепотом. — Стой… Оливер…       Он сделал шаг вперед, сжав здоровую руку в кулак до хруста. Она попятилась, прижимаясь спиной к стеблям.       — Я не хотела… причинить тебе боль! — слезы потекли по ее лицу, смешиваясь с пылью. — Я не для этого пришла…       От него послышался короткий шик, словно упрекая ее во лжи. Он был так близко, что она чувствовала исходящее от его тепло и запах — кровь и словно болотная тина.       Внезапно в ней что-то надломилось. Страх отступил, смытый огромной, накопленной за годы волной вины и жалости. Она остановилась, подняв на него глаза, полные слез.       — Прости меня, — голос дрожал, но звучал тверже. — Прости, что убежала тогда. Я была глупой… молодой, глупой девчонкой…       Оливер замер. Рычание стихло, сменившись настороженным, тихим шипением.       — Когда я увидела тебя… настоящего… мне стало страшно. Я не поняла. Просто убежала. И всю свою жизнь… все эти годы я корила себя за эту глупость и трусость.       Рози сглотнула ком в горле, глядя на светящиеся глаза, пытаясь найти в них хоть каплю понимания.       — Ты протянул мне руку. Доверился мне. А я… оттолкнула тебя. Я совершила ужасную ошибку. Самую большую в своей жизни. И я понимаю… — ее голос сорвался. — Я понимаю, какую боль я тебе причинила. Не испугом, а своим трусливым побегом. Я бросила тебя одного… в-в этой т-тьме.       Неожиданно для самой себя Розалин протянула к нему руку. Не для защиты, а с открытой ладонью в жесте доверия, открытости. Жест, который она не смогла сделать тогда.       — Прости меня, — повторила она шепотом. — Пожалуйста…       Олли не двигался. Он смотрел на её дрожащую руку, на её залитое слезами лицо. Вся его напряжённая, готовая к атаке поза постепенно ушла. Он больше не рычал. Тишину нарушал лишь его тяжёлый, свистящий вдох и тихие, прерывистые щелчки, доносящиеся из его груди. Они звучали уже не как угроза, а как растерянное бормотание, как внутренний диалог существа, которое впервые за долгие десятилетия услышало слова, обращённые не к «монстру» или «ангелу», а к нему самому.       Медленно, неуверенно, он сделал шаг вперед. Он больше не выглядел угрожающим, а представлял огромного, израненного и бесконечно одинокого… ребенка. Тот наклонился, опустившись на одно колено. Его голова в разорванном мешке оказалась совсем рядом с ее протянутой рукой. Розалин, преодолевая последние остатки страха, медленно подняла руку выше. Ее пальца дрожали, коснувшись мешка и того, что под ним. При ее прикосновении Оливер вздрогнул всем телом. Из его горла вырвался сдавленный, хриплый звук, похожий на стон. Не от боли или гнева, скорее от изумления. Что-то вроде короткого, гортанного выдоха.       Он замер, позволил ей касаться себя. Его собственное дыхание затихло. Огромный и беззащитный, в тишине наступающей ночи. Он смотрел на нее, без злобы, без печали, полный глубокой растерянности.       Потом Олли медленно в нерешительности поднял руки к голове. Пальцы зацепились за грубую ткань мешка, на мгновение замерев. Как тогда, когда им было шестнадцать, он не решился снять повязку. Розалин замерла, не в силах отвести взгляд. Ее сердце отбивало ритм где-то в висках.       Он рванул резко, будто сдирая с себя кожу. С громким для этого мига скрипом разрывания швов. Мешок упал у его ног.       Розалин сдержала дрожь, рассматривая весь ландшафт боли, вылепленный из плоти и ярости. Бугристая бежево-коричневая чешуя, как кора дерева, испещренная сетью бледных шрамов и темных, заживших ссадин. Широкий лоб, прорезанный глубокими складками. То, что она приняла за человеческие зубы, оказалось жуткой, кривой вставкой из грязно-белого фарфора, неестественно ровной и белой. Она была прикручена к его лицу грубой проволокой, впивавшейся в плоть по длине массивных четырех мандибул. То, что было главной чертой его настоящей сути, были искривлены, неестественно сведены вместе давлением скоб. Кожа вокруг металла была воспаленной, сочилась сукровицей и гноем. Проволока впилась так глубоко, что казалось, она врастает в кость. Пыточная конструкция, призванная скрыть, исказить и обезобразить.       Розалин ахнула, прикрыв рот.       — Боже правый… — прошептала она. Ее голос дрожал от смеси ужаса и… какой-то ярости от осознания, кто это сделал. — Она… она это сделала? Твоя… мама?       Оливер не ответил, но глаза говорили многое. Они были прикованы к ее лицу. В них не читалось ни угрозы, ни ненависти, лишь глубокая, немыслимая боль, которую он носит в себе десятилетиями.       — Она была… жестока, — тихо, но четко сказала Розалин. Она перестала плакать с того момент, как Оливер снял маску. Вместо них возникла холодная, ясная уверенность. — Она придумала сказку и калечила тебя, чтобы вписать в нее.       Она медленно, давая ему время отпрянуть, поднесла руку к тому месту, где фарфоровая улыбка встречалась с его изуродованной плотью.       — Можно? — тихо спросил она.       Оливер издал короткий, гортанный щелчок — как подтверждение — и чуть склонил голову ей навстречу. Кончики ее пальцев коснулись холодного, гладкого фарфора, а затем — воспаленной, горячей кожи вокруг скоб. Олли вздрогнул, и из его горла вырвался сдавленный, болезненный стон. Он резко зажмурился, сжав челюсти, отчего проволока еще глубже впилась в плоть. Розалин от неожиданности дернула руку назад, видя как его жвалы подрагивали.       — Прости! Я не хотела…       Он втянул воздух через рот и открыл глаза, быстро успокоившись. Вновь смотрел на нее с тем же немым вопросом. Она поняла. Он хотел, чтобы она прикоснулась. Даже если это причиняло боль.       — Ты не виноват, — сказала она тверже, снова протягивая руку, но на этот раз просто положила ладонь на его грубую чешуйчатую перепонку между жвал, заменяющую ему щеку. — Никогда не был. Все боялись тебя… и видели только это…       Она кивнула на его лицо, имея ввиду челюсть.       -… а не тебя. Но я… теперь вижу. И я не боюсь.       Оливер замер. Дыхание постепенно замедлилось. Тихий, вибрирующий гул, похожий на мурлыканье огромного тигра, начал исходить из его груди. Он наклонился ниже, почти касаясь ее лба своим.       Он немного подался вперед, медленно, неловко вытянув руки вперед. Такие сильные, способные переломить кости, сомкнулись на ее спине с почти детской осторожностью. Он притянул ее к себе, прижимая к своей груди. Мурлыкающий гул стал громче, превратившись в глубокий, гортанный вой, полный такого немого отчаяния и благодарности, что Розалин вновь почувствовала, как накатывают слезы.       Она почувствовала дрожь в его теле. Она не сопротивлялась, позволив ему держать себя. Чувствовала под щекой жесткую чешуйчатую кожу его шеи, вдыхала его странный, дикий болотный запах, смешанный с кровью и пылью. Она знала, что перед ней не монстр, а изувеченное дитя, что ждало хоть каплю понимания. Она наконец дала ему это. Не как ангелу. Не как чудовищу. А как ему — Оливеру. Как Олли.       Он не отпускал ее. Хватка была не грубой, но крепкой. Он медленно поднялся, утягивая ее за собой, отчего она в легком страхе обхватила его спину руками. Он смог поднять ее над землей и… просто понес так сквозь стебли кукурузы, вероятно, обратно к дому. Рози держалась за него, слушая его неумолкающий низкий, утробный гул. Она не сопротивлялась, а позволила нести ее туда, куда он хотел, цепляясь на мысль, что он точно не причинит ей вреда. Она лишь видела удаляющуюся стену зарослей, а затем и стену дома, мимо которого он проходил. Куда он ее вел?       Он остановился, мягко опустив на землю. Они оказались около покосившегося сарая с приоткрытой дверью. Ранее на ней всегда висел тяжелый замок, но сейчас он лежал вырванный с мясом где-то вдали. Он около минуту смотрел на нее, будто ожидал подтверждения, что она готова, что она ему верит. Роза слабо кивнула, сжал губы. Тогда Оливер открыл дверь и безмолвно предложил войти первой.       Внутри пахло пылью, озоном, прелым деревом и чем-то химическим, неизвестным. Тьма внутри была не абсолютной. Слабый вечерний свет, проникая сквозь щели в стенах, выхватывал из мрака фантасмагорическую картину.       Посреди сарая, глубоко врывшись в утрамбованную землю и песок, находилось нечто огромное и металлическое. Груда искорёженного, потемневшего металла, напоминающий скелет некого создания, рыбообразного. Изломанные, неестественные для человеческого глаза формы, но в них угадывалась былая стремительность и мощь. Часть корпуса была полностью разрушена, обнажая пучки оборванных, похожих на волокна света, проводников и сломанные кристаллические структуры, тускло мерцавших в сумерках. Вся эта… техника… имена не земной происхождение.       Розалин вспомнила, как ее сыновья рассказывали ей о летающих кораблях из далекой космической тьмы, которыми управляли существа не с Земли. Летающие тарелки или иные формы. Корабли. Летающие космические корабли. И сейчас они стояли рядом с одним таким, на котором, похоже, Оливер прибыл… пятьдесят лет назад…       Оливер, видя изумление Розы, показал на что-то рядом с кораблем, чуть в глубине сарая. Рядом с уцелевшим шпангоутом что-то… или вернее кто-то сидел.       Мумия, иссохшая, почерневшая от времени, но сохранившая свою форму с неестественной четкостью. Ее поза говорила о достоинстве даже в смерти — она сидела, выпрямив спину и скрестив руки на коленях. Ее тело было облачено в нечто среднее между доспехом и одеянием из мягкого, темного металлизированного материала, слегка истлевшим по краям.       Больше всего Розалин поразило ее лицо. Ее голова была такой же, как у Оливера — та же удлиненная форма, та же бугристая чешуйчатая кожа. Но черта изящнее, острее. И ее жвалы были мощными, симметричными, слегка расходящимися в стороны, обрамляя ряд острых аккуратных зубов. С головы ниспадали длинные, похожие на змей, отростки. Часть из них была стянула сзади металлическим зажимом. Когти длинные, острые, отполированные до матового блеска. Роза видела самку. Определенно это была самка. Неизвестно кем она могла быть и что произошло с кораблем… ясно было одно:       — Это… твоя мама. Настоящая.       Оливер прошел вперед, опустившись перед мумией на одно колено, издав громкое удивленное стрекотание. Он протянул руку и очень нежно, внешней стороной пальцев, коснулся жвал мертвого существа. И его груди вырвался сдавленный звук, схожий на всхлип.       — Ты не отсюда, — шептала она. — Что бы не случилось… возможно, твоя настоящая мама отдала тебя Маргарет… чтобы она позаботилась о тебе.       Она поморщила нос от нахлынувшей ярости за него.       — И вот, что она сделала с тобой… скрыла правду. Ломала… боже…       Олли на секунду поднял на нее свои светящиеся глаза. В них читалось все то же осознание. Он уже ходил сюда, но, может быть, в тени Маргарет, не понимал сути. Что здесь было и как это с ним связано. И он Розу, дабы она помогла ему это понять.       Он вновь посмотрел на благородный, нетронутый оскал своей матери. На ее совершенные жвалы, будто готовые к бою. Его рука медленно поднялась к его собственному лицу, к этой жуткой, кривой, фарфоровой ухмылке, впившейся в его плоть.       Сначала он просто провел пальцами по проволоке, сжав веки от боги. Потом он сомкнул их на холодном фарфоре. Раздался сухой щелчок — лопнула она из заклепок и из-под нее брызнула струйка светящийся крови.       — Олли, нет! — вскрикнула Роза.       Он впился пальцами в щель между протезом и своей кожей. Мускулы на его шее и плечах вздулись буграми, а из пасти вырвался низкий, клокочущий рык, полный нечеловеческой боли и ярости, отчего у Розы побежали мурашки по спине.       Раздался еще один, более громкий щелчок, а затем треск ломающегося фарфора. С мокрым, чавкающим звуком, рвущим плоть, конструкция поддалась. Оливер с силой дернул ее на от себя, и окровавленный, разломанный протез с клочьями его плоти остался у него в руках. Не думая, он с силой швырнул его на пол.       Его собственные жвалы пытались разомкнуть, но годы скованности мышц и нахождение в противоестественном положении сделали их почти атрофированными. Он издавал хриплые, булькающие звуки, пытаясь заставить их работать, но они лишь слабо подрагивали. За протезом все это время скрывалась пасть с двумя клыками сверху и небольшим рядом зубов внизу, а глотка представляла множество складок, дрожащих, расширяющихся. Роза даже заметила длинный язык с раздвоенными концами, как у змеи. И все это сейчас было в крови, гное, израненное и изорванное. Выглядело жутко. Было больно смотреть. Но это он. Настоящий он. Неприкрытый ничем.       Он поднялся во весь рост, тяжело дыша. Зеленая светящаяся кровь стекала по подбородку на грудь. Взгляд вновь обратился к Розалин. В нем читался вопрос, смешанный со страхом: «Что теперь? Ты все еще не боишься?»       Роза, преодолевая волну ужаса, сделала шаг вперед.       — Теперь ты свободен, — тихо ответила она. — Но ты не должен быть один. Я… буду помогать.       Реакция Оливера была неоднозначной. Он отвернулся от нее, рукой стирая кровь с морды.       — У… хо… ди, — просипел он. Голос был ужасающим. Хриплым, гортанным, возможно первым за многие годы.       — Я уйду, — Роза кивнула. — Но я вернусь. Завтра. П-привезу тебе еды. И буду приезжать…       Она подумала о своих детях, о муже, о всей своей старой жизни, которая в данную минуту казалось такой далекой и незначительной.       — Каждые два дня. Я буду тебя навещать. Читать тебе… если ты хочешь…       Она подошла, мягко коснувшись его плеча. Он резко развернулся к ней.       — Но ты должен пообещать мне… больше не выходить за пределы фермы. Не нападать на скот, на людей. Даже если они придут сюда. Только… отгонять. Но не убивать. Ты можешь мне это обещать?       Оливер долго смотрел на нее. На ее открытое, испачканное слезами и пылью лицо, на ее руку на плече. Потом его взгляд скользнул к мумии его матери.       Медленно, тяжело, он кивнул. Изуродованные жвалы слабо дрогнули.       — Д… а — просипел он.       Неожиданно он наклонился и протянул руку к матери, аккуратно выудив что-то прямоугольное и металлическое у нее из рук. На гладкой поверхности когтем были выцарапаны некие символы. Послание, может предупреждение, или инструкция к чему-то. Олли обхватил предмет обеими руками, будто стараясь ощутить его вес, текстуру, значимость.       — У… ходи. Вр… вер… нешь… ся.       Он не прогонял ее, а дал свое согласие. Договор, заключенный в руинах его прошлого, между чудовищем и женщиной, которая увидела в нем ребенка. Впервые в его взгляде мелькнула крошечная, робкая искра чего-то, что можно было бы назвать… надеждой.       Розалин вышла к машине как лунатик, ступая по, по ощущением, непрочной землей. Медленно оперлась о горячий капот и закрыла глаза, пытаясь вдохнуть привычный запах бензина и пыли, чтобы заглушить другой, въевшийся в одежду и волосы — запах смерти и боли.       В голове пронеслось:       «Марта. Как я посмотрю ей в глаза? Скажу, что ее муж погиб, потому что пошел убивать монстра, а монстр оказался израненным ребенком? Что он умер, глядя этому ребенку в глаза с… пониманием?»       Это правда, но та, которую никто и никогда не примет. Все: шериф, соседи, весь этот маленький, тесный мирок — увидят только троих мертвых мужчин, а она, Розалин, осталась живой и ушла, будто пособница или соучастница.       Она открыла дверь, упала на сидение и резко расплакалась — тихо, без надрыва, от бессилия и тяжести выбора, что лег на ее плечи. Она могла рассказать все как есть. Но тогда придут люди с оружием, факелами, веревками. Они получат долгожданный сигнал действовать, ибо черта уже пройдена. Они убьют его. Но искупит ли это смерти Джека, Сэма и Денни? Нет. Они будут просто еще одними трупами.       Но она могла и солгать.       Холодная и ясная мысль пронзила ее разум. Она вытрет слезы, поедет домой, к своим детям и мужу. Утром она «обеспокоится», что Джек и Сэм не вернулись. Поднимет тревогу. А когда найдут их тела и тело Денни на ферме, она скажет то, во что все и так поверят — напал дикий зверь. Медведь, кошка, койоты, это не важно. Она покажет свои синяки, свою местами порванную одежду, свой дикий испуг, подтверждающий, что она еле унесла ноги — и все кивнут. Это будет правдоподобно. И удобно.       Оставалось объяснить, почему Денни был в доме. Можно свести к тому, что Оливер, обнаруживший истекающего кровью брата, повел его в дом, пытаясь помочь, спасти. Но не смог… да, это определенно сработает и даже немного обелит его.       Она завела мотор. Фары разрезали темноту, и в их свете на мгновение мелькнули стебли кукурузы, будто шепчущие ей вслед. Она не оглядывалась. Она знала, что он там. Стоит в темноте, раненый, одинокий, и смотрит на её удаляющиеся огни. В ожидании ее возвращения…