Глава 4. Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих...

      — Какого черта?! Ты с ума сошла сюда приходить? Я чуть в тебя не выстрелил, блять!       Розалин на миг застыла в дверях в комнату на втором этаже, пытаясь перевести дыхание. В ноздри ударил запах. Не просто затхлость заброшенного дома, а нечто густое, сладковато-гнилостное, с железным привкусом крови.       Перед ней оказался Джек. Его лицо, искаженное гримасой чистого гнева и одновременно ужаса, побледнело, несмотря на сильный загар. В его руках, словно продолжение напряженных мускулов, был дробовик, направленный прямо в ее грудь. Палец белел на спусковом крючке. А в его глазах она прочитала не просто страх, а готовность убить.       Она отшатнулась из-за хриплого, полного адреналина, рыка мужчины, инстинктивно прижав руки к животу. Сердце колотилось где-то в горле. За плечом Джека, в глубине комнаты, она приметила испуганную и осунувшуюся физиономию Сэма.       — Дж-джек… я… — слова застревали в пересохшем горле.       — Что ты тут забыла?! — Джек рявкнул, не опуская оружия и взглядом буравя ее со смесью злости и неподдельным изумлением. — У тебя два несовершеннолетних ребенка! Ты хочешь оставить их без матери?       — Денни звонил мне! — выдохнула она, наконец найдя опору для своего голоса. — Вчера вечером. Он был… пьян, почти невменяем. Сказал, что едет сюда «разобраться». Я-я пыталась отговорить его, но он не слушал!       Лицо Джека сразу же омрачилось. Он опустил оружие ниже, к ее животу.       — И… и мой Бенджи, — голос Розы дрогнул, став тише и отчаяннее. — Он с друзьями собирался сюда. Сказал, что в эти выходные возьмут велосипеды, поедут послушать «призрака осени». Они думают, это просто страшилка! Мой муж тоже не поверил мне… они все думают, что Оливер — просто городская легенда!       Джек наконец опустил дробовик, но лицо не смягчилось. Он смотрел на нее с яростью, в которой сквозь щели пробивалось что-то похожее на жалость.       — И что? Ты решила, что можешь просто прийти и попросить его не шуметь? — его слова были полны ядовитого сарказма. Он отступил назад и указал куда-то в угол. — Он УБИЛ Денни! Ты понимаешь? Родного брата! И ты думаешь, он тебя выслушает, вежливо попросит твоего пацана не ходить по его лужайке?       Розалин не ответила. Она сделала шаг вперед, заглянув в дурно пахнущую комнату. Глаза скользнули по обглоданному лицу старухи, истлевшему и сгнившему телу, на обилие крестов на стенах. И вскоре взгляд нашел фигуру в углу, истерзанного мужчину с вываленными наружу органами, неестественно вывернутой шеей и застывшим ужасом на лице. Теперь она осознала, откуда этот густой, сладкий запах.       В ее горле встал ком, желудок судорожно сжался. Она прижала ладонь ко рту, чувствуя неприятный привкус на корне языка. Она сглотнула, заставив себя дышать через рот, мелкими прерывистыми глотками.       Джек, видимо убедившись, что она увидела достаточно, и это, возможно, «вправит ей мозги», резко пошел на Розу. Она попятилась назад, вытолкнутая им в коридор.       — Проваливай отсюда, Роза. Пока не стало поздно, — процедил он сквозь зубы, махнув оружием в сторону лестницы.       — Вы проверяли чердак? — внезапно спросила она, перебивая его. Ее взгляд устремился вверх, к потолку, где, как она знала, был люк. Джек на мгновение опешил.       — Нет… Не успели еще.       — Значит, он там, — уверенно сказала женщина. Она почувствовала, как по спине бегут мурашки, но внутри вдруг возник странный, ледяной очаг решимости. — Он там часто прятался. Там его «логово».       — И что ты предлагаешь? Ворваться? Устроить облаву? — Джек язвительно усмехнулся, но в глазах мелькнула тревога.       — Н-нет… я не хочу его убивать, — она покачала головой. — Я… поговорю с ним.       Слова повисли в зловонному воздухе, прозвучав как полнейшее безумие.       — Ты чего, баба, рехнулась? — выронил Сэм, хрипло, почти еле слышимо.       — Поговорить? — Джек закатил глаза с таким выражением, будто она предложила обнять гремучую змею. — Слушай, Рози, я понимаю, что вы раньше дружили, но он не твой сосед, с которым можно просто поговорить! Уже нет! Сейчас это монстр!       — Он не монстр! — вырвалось у Розалин с внезапной страстью, которая заставила Джека отшатнуться. Ее дыхание участилось от хлынувшего чувства, что годами покоилось где-то в недрах ее сердца, гложущее и необъяснимое никому. — Джек, я не для того пришла сюда, чтобы слушать твой яд! Я здесь, потому что должна была прийти…       Оба мужчины молчали, глядя на нее больше с непонимающим интересом.       — Я попробую с ним поговорить. Без оружия. Без угроз. Может, это безумие. Может, я сошла с ума. Но я не хочу, чтобы еще кто-то умер. Я должна… я… должна попытаться исправить свою ошибку.       Она посмотрела на Джека, и в ее глазах, полных слез и ужаса, горела странная, фанатичная уверенность. Это не было планом, гениальной задумкой. Лишь вера. Вера в то, что даже в самом темном углу может тлеть искра чего-то, что можно понять.       Розалин медленно поднялась по скрипучей лестнице. Она оглянулась вниз, встретившись взглядом с Джеком, стоявшем наготове. Он, пусть и с недовольным видом и тревогой, кивнул ей, как бы желая удачи. Она сглотнула и втянула побольше воздуха, прежде чем оказаться на чердаке.       Ее охватил странный, болотистый запах — влажной земли, старого дерева и чего-то еще непривычного. Кардинально отличимое от того ужаса, что творился внизу. Она бы сказала, что здесь пахло приятнее. При этом воздух здесь казался неподвижным, как в склепе.       Ее взгляд скользнул по пространству, выхватывая детали из полумрака. Закатное солнце слабо освещало небольшую часть стены. Посреди чердака лежала груда тряпья и сена — возможно, лежанка. Рядом валялось нечто, напоминающее сброшенную змеиную кожу — лоскутья сероватой чешуйчатой ткани, но слишком крупной для рептилии. Ее немного передернуло от того, как она зашуршала, стоило задеть ногой.       Вдоль стен громоздились стопки книг — старые учебники, потрепанные романы, несколько детских книг и азбук. Рядом стоял низкий столик, на котором лежали уголь, мелки и потушенный керосиновый фонарь.       Ее больше всего поразили стены. Половицы и балки были испещрены царапинами, складывающимися в странные узоры, будь это спирали, звезды, силуэты то ли деревьев, то ли скелетов. Рядом выделялись более темные, бурые рисунки, сделанные чем-то густым и засохшим — может быть, кровью. Но были и другие — бледные, карандашные, очень старые, с размазанными линиями, будто рука рисующего не знала, как держать карандаш.       И тогда она увидела один. Взгляд сам за него зацепился, показавшись выделяющимся среди остальных.       На грубом дереве, мелком, кто-то с трогательной и неумелой настойчивостью вывел два силуэта. Один был небольшим, угловатым, с непропорционально большой головой. А рядом — повыше, с двумя косичками, державший книгу. Их руки были протянуты друг к другу, почти соприкасались.       Это была она. Оливер нарисовал их вдвоем.       Розалин невольно протянула руку, коснулась шершавого дерева там, где была изображена ее маленькая ручка. Горечь подкатила к гору… Сколько ночей он провел здесь, пытаясь запечатлеть самый, возможно, лучший миг в его жизни, единственный проблеск надежды для него, который для нее обратился в сущий кошмар?       Прямо под этим рисунком Роза на ощупь наткнулась на корешок книги. Когда она подняла ее, дабы разглядеть обложку, сердце замерло. По краям зеленоватой обложки были нарисованы лозы с бледными розами, а в центре рисунок светловолосой девочки в красном плаще и шапочке, наклонившейся над скрытой в зарослях замочной скважине, в том время как над ней на ветке сидела красивая птица и наблюдала за этим. «Таинственный сад».       Она лежала здесь, как драгоценная реликвия. Переплет был истерт до дыр, страницы пожелтели и покрылись пятнами. Но ее берегли и аккуратно подклеивали. Розалин дрожащими руками прижала книгу к груди, закрыв глаза. Мир вокруг поплыл, унося ее в тот далекий день, когда она совершила свою непоправимую ошибку…

ЛЕТО 1935 г.

      Воздух в гостиной дома Харперов был как всегда густым, наполненным запахом воска для пола, немного пылью и свежей выпечкой с ноткой сладкого сиропа. Летнее солнце, пробиваясь сквозь занавески, золотило кружевную скатерть на столике. Розалин, прижимая в груди потрепанный томик «Таинственного сада», чувствовала себя одновременно желанной гостьей и нарушительницей спокойствия. По дороге к ним, взрослые часто одаривали странными взглядами, а в школе активно перешептывались. Но она старалась не обращать внимание, отец всегда учил ее быть себе на уме и не прислушиваться к злым языкам. Люди из любой ситуации извлекут причину в чем-либо упрекнуть, насколько добрым бы ты не оказался.       Миссис Харпер встречала каждый ее визит ярчайшей улыбкой и распахнутыми для объятий руками. От нее всегда пахло хлебом и ланолином, а тому как скрипел ее фартук и блестел абсолютной белизной не переставала восторгаться.       — Розалин, родная! — голос Маргарет звенел искренней, почти болезненной радостью. — Заходи-заходи! Ты не представляешь, как я тебе благодарна! Такая красивая, умная девочка… и нашла время для моего Оливера. Он каждый день ждет, когда ты придешь снова и почитаешь. Чуть ли не скулит. Он… так редко видит доброту других людей.       В конце голос ее стал тише и выше, словно у ребенка, полным печали. Роза всегда отмечала необычные способности в ораторстве миссис Харпер и поражалась, когда слышала ее среди хора в местной церкви.       Помимо запаха хлеба, до ноздрей Розы дошел и аромат табака откуда-то из коридора. Окруженный дымом, возник Дениель. Высокий, красивый, несмотря на мрачность и растрепанность. Восемнадцатилетний, по факту, мужчина. Если бы не его дрянной характер, Роза, вероятно, влюбилась бы в него без памяти. Но не самое светлое нутро отбило у нее желание иметь с ним каких-либо дел. К тому же, вероятно, она не была в его вкусе, раз он активно заигрывал с соседкой Джека — Джейн Мэлони.       Дениель прислонился к косяку, с насмешливой ухмылкой оглядывая Розалин с ног до головы.       — Ну-ну, — просипел он. — Красивая… умная. И вся ее доброта уходит какому-то уродцу. Хах. Ты бы, Рози, на нормальных парней посмотрела, а не развлекала чердачного беса.       Он демонстративно пригладил волосы. Девушка ощутила, как по щекам разливается жар. Она выпрямила спину.       — Если в твоем понимании нормальный парень — тот, что разделяет девушек на «с прелестями» и без, то лучше я предпочту ненормального, — съязвила она, отчего ухмылка стерлась с его лица. — В отличии от Джейн, у меня есть мозги. И в отличии от тебя, я никогда не буду груба с Оливером, только потому, что он не как все.       Денни фыркнул, делая очередную затяжку. Его глаза сверкнули злобой.       — Правда? Ты ни разу не видела его без всей тех тряпок, под которыми его скрывает мать. Не видела настоящего. А реальность куда страшнее. Я — видел. Я живу с ним, блять. И поверь, стоит тебе его увидеть, ты будешь визжать. Как все, кто был до тебя! И сбежишь отсюда, поджав хвост!       Миссис Харпер встала между ними, будто между двумя фронтами, всплеснув руками и слабо хлопнув сына по щеке. Ее лицо исказилось от материнского гнева и какого-то страха.       — Не смей так говорить, Дениел! — ее голос дрогнул, пытаясь быть твёрдым. — Он твой брат! Он Ангел! Ниспосланный нам самим Господом! А ты… отравляешь все вокруг своим неверием…       Денни посмотрел на нее с такой ненавистью, что, казалось, еще секунду, и он схватится за нож или иной предмет для атаки. Роза вжала голову в плечи, чувствуя вину, что своим присутствием внесла разлад в семье.       — И прекрати курить в доме! — прошипела она напоследок, грубо выдернув сигарету из рта Денни, схватила его руку и с силой прижала к ладони. Роза и Денни одновременно вздрогнули. Девушке показалось, что миссис Харпер сделала это горящим концом. По лицу парня, вероятно, так оно и произошло, но он постарался сдержаться и сжал руку с сигаретой в кулак.       Женщина повернулась к Розалин, сменив выражение лица резко на подобострастно-извиняющееся. Так быстро, что Розе стало не по себе. Та потянулась к девушке, пытаясь огладить ее плечо, но она инстинктивно отстранилась.       — Прости его, Рози, молю. Не понимает. Просто… не понимает. Не слушай. Оливер — самый добрый и самый замечательный мальчик на свете. Ангел. Ангел, дорогая.       Денни наблюдал за ее метаниями с горьким, презрительным торжеством. Он не спорил, просто продолжал смотреть, а в глазах читалась не детская обида, а уже взрослая ненависть, накапливающая год за годом.       — Да… ангел, — тихо прошипел он, с силой отлипая от косяка. — Ты в этом убедишься. И припомнишь мои слова…       Не оглядываясь, тот скрылся в коридоре, оставив после себя тяжелое и гнетущее молчание. Сердце Розалин колотилось как птица в клетке. Она не хотела больше оставаться тут. Ей требовалось на воздух. Срочно…       Она вышла на крыльцо, жадно вдыхая воздух, не отягощенный домашней дурной атмосферой. Солнце пригревало потрескавшиеся доски. Как обычно, она уселась на верхнюю ступеньку, положив книгу на колени.       Через несколько минут дверь скрипнула. На порог вышла Маргарет, но ее тут же обогнал Олли. Его ноги скользнули к краю ступеньки, сползли вниз, утягивая остальное тело. Он приземлился на верхней ступеньке с грохотом, но, казалось, все прошло именно так, как и планировалось, а не то, что он не успел затормозить. Он издал мурлыкающе-стрекочущий стук и слабо закивал головой, обозначаю свою радость. Рози улыбнулась, не видя в этом давно ничего необычного.       Оливер все также был закутан в мешковатую одежду в заплатках, грубый платок скрывал нижнюю часть лица, темные очки — глаза, темный парик — голову. И даже в таких вещах он не походил на шестнадцатилетнего. Его плечи стали широки, движения странно угловатыми и одновременно плавными, как у крупной кошки, однако во всем остальном напоминал двенадцатилетнего.       — Привет, Олли, — мягко сказала Розалин.       Маргарет пожелала хорошего чтения и ушла, оставив их одних на крыльце. На мгновение Оливер обратил внимание на обложку, но очень быстро переключил взгляд обратно на девушку.       — Итак. На чем мы остановились, — сказала Розалин, раскрывая книгу на закладке. Она начала читать небольшой отрывок, громко, но мягко и с выражением:              « — А как вас зовут? — спросила Мэри.       — Бен Уэзерстафф, — перестав копать, ответил садовник. — Я тоже, признаться тебе, одинокий, — невесело усмехнулся он. — Разве что вот этот дружок прилетит. — И старый Бен ласково посмотрел на Робина.       — А у меня совсем нет друзей, — очень тихо сказала девочка. — И никогда не было. Даже Айя меня не любила, и никто со мной не играл.       Жители Йоркшира славятся прямотой. Они как на духу выкладывают собеседнику все, что о нем думают. Старый Бен Уэзерстафф был настоящим йоркширцем из пустоши. И поэтому он тут же заявил:       — Ну и похожи же мы с тобой! Будто из одного куска ткани скроены. И собой оба не шибко пригожи, верно? Как говорится, и с виду кисло, и в нутрях не сладко. Да и нрав у тебя моего не лучше.       Небольшая, но выразительная эта речь прозвучала для Мэри подлинным откровением. Никто ей не говорил ничего подобного. Родителям было некогда, а слуги ее боялись. Они только кланялись и потакали всем ее прихотям. О внешности своей Мэри и вовсе никогда не задумывалась. Неужели она и впрямь выглядит так же ужасно, как старый Бен? А если и нрав у нее не лучше… Стоило Мэри только подумать об этом, и ей сделалось совсем неуютно.       И тут за ее спиной послышалась песня малиновки. Девочка обернулась. Птица сидела на ветке яблони и выводила чудесные трели.       — Ну, видала, какой молодец! — восторженно засмеялся Бен.       — Как вы думаете, для кого он поет? — с робкой надеждой спросила девочка.       — Для тебя, разумеется, — без тени сомнения ответил садовник. — Ясное дело, он хочет с тобой завести знакомство. Видать, понравилась ты ему.       — Ты будешь со мной дружить? — вплотную подойдя к яблоне, спросила Мэри, и голос у нее дрогнул. — Правда, будешь?       Ни один из прежних знакомых Мэри сейчас попросту не признал бы ее. Куда только девались ее угрюмость и грубость? Она говорила с малиновкой таким нежным голосом, какого, кажется, и предположить нельзя было у этой сухой нелюдимой девочки. Даже садовник, и тот удивился...»       Пока она читала, Оливер сидел не двигаясь, затаив дыхание. Потом из-под его платка донесся тихий, вибрирующий звук. Негромкий, похожий на кошачье мурлыканье, но с легким, сухим дребезжанием, будто где-то далеко скрипела несмазанная дверь. Это звучало странно, но не страшно. Наоборот, Роза почувствовала, что это звук его счастья, что он рад ей и тому времени, что они проводят вместе.       В какой-то момент его мурлыканье стало чуть громче. Он медленно, почти неуверенно, начал двигаться к ней. Сначала он просто наклонился, словно хотел рассмотреть картинку в книге. Потом он придвинулся поближе и очень аккуратно прильнул головой к ее плечу.       Розалин замерла. Он чуть прижал голову сильнее, девушка чувствовала его вес и тепло сквозь тонкую ткань своего платья. Но также ощутила как нечто твердое и острое — некие выступы на его лице, которые не должны быть у человека — неприятно упирается в ее кожу. Его урчание теперь гремело прямо у нее в ухе, превращаясь в настойчивый, почти механический стрекот. Он начал водить головой из стороны в сторону, терся о ее плечо, подобно коту, требующего ласки.       — Оливер… — ее голос прозвучал слабее, чем она хотела. Она попыталась мягко отодвинуться. — Н-не отвлекайся. Д-давай ты дослушаешь.       Но он не слушал. В его стрекоте появились низкие, булькающие ноты. Он прижимался к ней сильнее. Рози почувствовала, как он пытается обхватить ее руку сзади, неловко и боязливо.       В этот момент Розалин впервые почувствовала не просто дискомфорт, а нарастающий страх. Она не понимала, что именно ее пугало. Возможно, она никогда не прикасалась к Оливеру, держалась на расстояние, максимум брала за руку. А сейчас он хотел обнять ее, прижаться к ней. В ее шестнадцатилетнем мозгу, кипящим от гормонов, возникли не самые приятные ассоциации, может быть далеко не то, что Олли мог бы хотеть на самом деле. Но ее собственные мысли упирались в факт, что он ее ровесник, пусть и ниже по росту, но все же подросток, в ком также бушевало… желание.       Она сидела неподвижно, как завороженная, с книгой в окаменевших руках. А все ее тело начало мелко трястись. Похоже, Оливер это почувствовал, потому резко отстранился. Его мурлыкающий стрекот оборвался, словно перерезал ножом струну. И поднялся. На секунду по спине девушки пробежал холодок.       Он медленно, с преувеличенной аккуратность, словно демонстрируя, что не причинит вреда, поднял руку в перчатке. Одним ловким движением он смахнул ткань с руки, та беззвучно упала на деревянные доски. Роза ахнула, застыв.       Длинные, костлявые руки. Не кожа, а плотная бугристая бежево-коричневая чешуя, как у ящерицы или, боже правый, у рыбы. Пальцы заканчивались черными когтям, которые были грубо, до мякоти, обрезаны. Он повернул руку ладонью к Розе. Она напоминала мелкую наждачную бумагу.       — Ол…ли… — прошептала девушка, ее голос дрогнул.       Смахнув вторую перчатку, Оливер потянулся к парику. Сцепил пальцы на грубой ткани и одним резким движением сорвал его с головы.       Рози резко вскрикнула, тут же прикрыв рот. Книга чуть не упала с ее колен.       До самой макушки у Оливера не было ни единой растительности, только голый лоб холмистой формы, по бокам виднелись твердые выступы, своего рода гребня. На макушке торчали несколько странных толстых стеблей, которые девушка не могла подобрать сравнение. А по бокам и на затылке вместо волос торчали толстые, черные, кожистые отростки, обрезанные на разной длине. Края срезов выглядели как шершавые выпуклые болячки.       Дыхание Розалин прихватило. Она сползала на ступеньку ниже, опрокинув книга. Та глухо скатилась с крыльца, закрывшись. Ее сердце колотилось.       И тогда Оливер снял очки.       В тени, падающей от козырька, на покрытом чешуей и обилием морщин лице зияли два глаза с черными белками, круглым зрачком и яркими ядовито-зелеными радужками. Они буквально светились. Нечеловеческие, демонические глаза, в которых она не видела знакомой ей души.       Рози резко вскочила на ноги. Ее тело затряслось от животного, первобытного ужаса. Это не мальчик. Это не человек. Это… ЧТО-ТО! Чудовище из самых темных сказок.       Самое жуткое — в этих глазах, когда они встретились с ее, полными ужаса, она увидела не злобу и не ярость. В них читались такие вселенские, такие оглушительные боль и страх, что ее собственный ужас на мгновение отступил перед этим морем отчаяния. Он смотрел на нее, задаваясь немым вопросом: «Теперь ты видишь? Теперь ты понимаешь? Ты все еще мне друг?»       Он опустился на одну ступень, руки потянулись к платку. Но он начал колебаться, пальцы дрожали. Он хотел показать ей все, но сам боялся последствий. И это сомнение вывело ее из ступора.       Из ее глотки вырвался пронзительный, душераздирающий крик. Она не думала, не размышляла. Она просто побежала прочь. Сорвалась с места, не чувствуя под собой ног. Не оглядываясь, она вскочила на седло велосипеда и изо всех сил принялась крутить педали.       В ушах звенело, в глазах стоял образ этих светящихся глаз и изуродованной головы. Адреналин гнал ее вперед, заставляя крутить педали с нечеловеческой скоростью. Пейзаж мелькал расплывчатым пятном.       И тогда, когда ферма Харперов скрылась за горизонтом, а силы окончательно оставили ее, она съехала на обочину у старого одинокого дерева. Ее тело сползло с велосипеда и рухнуло у его подножия. Она разрыдалась. Громко, безутешно, всхлипывая и давясь слезами. Выплакивала наружу все свои разбитые иллюзии и ужас. Плакала о нем, о том, кем он был для нее, и о том, кем он оказался. И о себе, такой наивной, глупой. Денни был прав. Абсолютно прав.       И она никогда… никогда больше и шагу не ступит на эту ферму!

***

      Она не сразу поняла, что плачет. По началу просто горячие капли, падающие на пожелтевшие страницы книги, что прижимала к груди. Ее плечи содрогнулись от беззвучных рыданий. Стыд, острый и жгучий, поднимался из самой глубины души. Все эти рисунки, эта сохраненная книга — свидетельство того, что ее доброта, ее детская наивная доброта, стала для Оливера якорем в бесконечном море одиночества и непонимания. В тот день он хотел показать это. Свою благодарность, ценность тому, что было между ними. И доверие своей тайны, истины. А что же она? Убежала. Предала его, его доверие, его душу.       — Прости… — прошептала она, не осознавая, что говорит вслух. — Я так испугалась… я не хотела…       Послышался вздох.       Она резко обернулась на звук, уловив движение в самом темном углу чердака. Показались два крохотных зеленых огонька.       Оливер.       Он не прятался. Все это время он был тут, тихо сидел на корточках, подобрав конечности, и смотрел на нее. Света было совсем мало, но Розе удалось узреть его очертания: широкие плечи, склонившуюся голову, закрытую мешком. В руках различила темные четки и грубый деревянный крест. Он держал их так естественно, будто они были часть его самого. Он молился… в тишина, пока она не нарушила его уединение.       Он сидел неподвижно. Взгляд его казался тяжелым, изучающим. Потом он медленно, почти неуловимо, пошевелил головой, и из темноты донесся тихий, влажный звук — он принюхивался.       Роза замерла, как кролик перед удавом. Ее дыхание прервалось. Сердце бешено колотилось. Что-то внутри нее кричало: «Беги!», позабыв зачем она сюда пришла. Но тело онемело.       Тогда Оливер начал двигаться. Не резко, а с какой-то пугающей, неторопливой плавностью. Он выпрямился во весь свой рост. Теперь это не ребенок, а взрослое могучее существо. Выше, шире в плечах, чем она могла представить. Кажется. что он головой упирался в скошенный потолок чердака.       Роза ахнула и, поборов онемение, поползла задом в сторону выхода. В какой-то момент она ударилась спиной о старый проигрыватель, запустив его. Раздался сухой щелчок, игла упала на пыльную пластинку. Из раструба, с шипением и помехами, полилась бодрая, нелепая мелодия:

На ферме пятница — пирогам пора! На ферме зайчику не видать добра!

      Звук был как удар хлыста. Роза вскрикнула, страх сменился на панику. Вскочив, она рванула к выходу и кубарем скатилась по лестнице.       — Он здесь! Здесь! — кричала она.

И вот пятни-и-ица спешит опять, Я рано встаю, чтоб пе-е-есню запеть…

      Джек и Сэм, и без того напряженные до предела, услышали ее крик и оглушительную музыку. В другой ситуации, возможно, они бы спросила, почему Роза бежит, если сама хотела поговорить, но не сейчас. Им не нужно было ничего объяснять. Джек вскинул дробовик, но Роза полетела на него с лестницы, отчего мужчине пришлось ее ловить.       — Черт! Бежим! — закричал перепуганный Сэм, его голос сорвался на свинячий визг.

Беги, зайка, беги, зайка, беги, беги, беги-и! Беги, зайка, беги, зайка, беги, беги, беги-и! БАМ-БАМ-БАМ-БАМ! — ружьё его гремит!

      Они вывалились на крыльцо, а за их спинами доносились нарастающие звуки — тяжелые, быстрые шаги и тот самый, леденящий душу стрекот, похожий на треск дерева и скрип половиц, будто сам дом ожил и собирался их сожрать.       Джек захлопнул входную дверь, отсекая оглушительные звуки песни и ужасный скрип. Они стояли на крыльце, пока мир вокруг плыл в багровом свете умирающего дня.

Беги, зайка, беги, зайка, беги, беги, беги-и! Беги, зайка, беги, зайка, беги, беги, беги-и! Не дай фермеру тебя найти-найти-найти!

      — Быстро! К машинам! — прохрипел Джек, его лицо стало серым от напряжения, грубо хватая женщину за локоть и с сильной толкая к зарослям на выход. — Роза! Ну!       Все трое рванули с крыльца. Длинные тени от дома и сарая тянулись за ними, как щупальца. Воздух, еще не остывший после дня, становился невыносимым и вязким.       Не успели они и десяти шагов пройти, как из дома, возможно с окна чердака, метнулась тень. Огромный силуэт приземлился прямо перед ними, заставив их резко остановиться. Под ногами прошла вибрация, поднимаясь по телам волной мурашек.

Беги, зайка, беги, зайка, беги, беги, беги-и!

      В предвечерних сумерках грузное тело Оливера казалось еще массивнее. Еще пробивающиеся сквозь пыль и листья кукурузы лучи солнца золотили рваные края мешка на его голове, старую надорванную в рукавах клетчатую рубашку и широкий комбинезон, также покрытый множеством заплаток, видно сделанных дрожащими руками ослабевающей от старости Маргарет или его собственными неуклюжими и массивными.       Руки. Да. Теперь они видели, какие на самом деле у него когти. Черные крюки, подобно когтям хищных птиц.       Джек замер, дробовик был поднят наполовину. Сэм, стоявший сзади, издал тонкий, сдавленный звук, похожий на писк мыши.

Беги, зайка, беги, зайка, беги, беги, беги-и!

Из пасти под мешком вырвался пар, а вместе с ним и низкий, гортанный рев, вибрации которого отдавались в костях каждого. Звук, полный такой древней, бездонной ярости, что веселая песенка про кролика, все еще доносившаяся из дома, показалась вдруг самым жутким и насмешливым звуком, словно голоса демонов преисподней.       — Отойди, урод! — резко закричал Джек, вскидывая оружие.       Рев оборвался, сменившись на угрожающее крокодилье шипение. Оливер не двинулся с места, но его поза и напряженное как пружина тело говорили о готовности к прыжку.       Щелчок взведенного курка прозвучал оглушительно громко. Сэм. Его руки тряслись так, что ствол его ружья танцевал в воздухе.       — Не… не подходи! — взвизгнул он.       Зеленый глаза Оливера мгновенно перевели фокус на него. Стрекот и шипение стали громче, яростнее, прибавляя клокотание, похожее на смех. Всего несколько мгновений прямого зрительного контакта решили для Сэма все.       Он не выдержал. Он дико вскрикнул, развернулся и побежал. Не к машинам, а обратно к дому, к мнимому, иллюзорному, но такому желанному укрытию.

БАМ-БАМ-БАМ-БАМ! — ружьё его гремит!

      — Сэм, нет! — рявкнул Джек.       Оливер рванулся с места. В стремительном, скользя по земле, рывке, размашистыми шагами, он за долю секунды преодолел расстояние между ним и толстяком. Он пронесся так близко от Джека, что тот инстинктивно отпрянул и выстрелил почти в упор. Заряд дроби пролетел в сантиметра от плеча Оливера, достигнув края столба в доме и расщепив его.

Беги, зайка, беги, зайка, беги, беги, беги-и! Не дай фермеру тебя найти-найти-найти!

      Оливер даже не дрогнул. Его рука полоснула по спине Сэма. Послышался звук рвущейся ткани вперемешку с легким чавкающим звуком. Сэм вскрикнул, рухнув лицом в пыль. И прежде чем он успел что-либо сделать, Оливер схватил его за рубаху и, не прилагая видимых усилий, рывком поднял и потащил за собой. Он исчез в стене кукурузы, унося человека далеко вглубь. Заросли сомкнулись за его спиной. Почти сразу оттуда донесся один единственный, быстро оборавшийся крик Сэма.       — СЭМ! — взревел Джек. Ярость и, вероятно, долг пересилили страх. Он бросился вслед за Оливером, исчезнув в кукурузе. — Держись, я иду!!

Беги, зайка, беги, зайка, беги, беги, беги-и!

      Розалин осталась стоять одна посреди двора. Дрожь бежала по ее телу мелкими, неконтролируемым волнами. Воздух звенел в ушах после выстрела. Из дома по-прежнему доносилась искаженная пластинка. Сумерки сгущались, а поле кукурузы превращалось в сплошную и непроглядную черную стену.       Она понимала. Всем своим существом понимала, что туда, в эту тьму, дороги нет. Даже Джек, такой сильный и яростный, обречен. Они чужие, нарушители, поле не отпустит их. Он… не отпустит.       Ее взгляд упал на темный предмет, валявшийся в пыли. Ружье Сэма. Тот выронил его, когда падал. Безотчётный порыв заставил ее сделать шаг, потом другой. Она подошла и подняла его. Дрожащие руки ощущали холодный и тяжелый металл, смертоносный и, отчасти, бесполезный. Она никогда не держала в руках оружие… но его вес давал призрачное чувство контроля. Какой-то опоры в мире, что рушился у нее под ногами.       Она стояла, вцепившись в приклад, и смотрела на темный пролом в кукурузе, куда скрылся Джек вслед за Оливером. Она слышала выстрелы и крики Джека. Шла активная битва. Сердце колотилось, подкатывая к горлу.       Она сделала глубокий, прерывистый вдох. И шагнула вперед…

Без заячьего пирога он проживёт! Так беги, зайчишка! Беги, БЕГИ! БЕГИ-И!